И никто никогда не заступался за меня на улице. Не раз и не два я приходил домой с подбитым глазом. С ободранными костяшками. Но понемногу я научился бить первым. А в драке полагаться только на себя. На себя и ни на кого больше. Но порой это умение заставляет чувствовать себя жутко одиноким. И тогда неожиданно появляется такая фантазия. Что было бы здорово оказаться в положении Роба. Ну разок. Просто чтобы можно было вот так поблагодарить кого- нибудь. Кто отомстит за меня моим обидчикам. Ну не потому что у меня самого мало сил. Просто кому-то в мире я был бы тогда небезразличен. И моя боль тоже.
Не знаю, зачем я сейчас об этом начал. Вообще-то я всегда гоню от себя такие мысли. Никогда никому не рассказывал о них. Даже Свену. Потому что это слабость. А мужчина должен быть сильным. И уметь постоять за себя сам. Да я
ведь и умею. Не знаю, откуда у меня вообще берутся все эти желания. Может, из детства, хотя я и не ребенок давно. Ну просто я же был единственным в семье. А это само по себе редкость в Германии. И избалованным, наверное. Я привык, что все свое внимание родители уделяют только мне. А Нью-Йорк отобрал у меня это внимание. И детство отобрал вместе с ним.
Мама меня всегда называла «папенькиным сынком». Иногда в шутку. Когда я забирался к нему на колени и просил рассказать про Африку. Или про боксеров. Или про космос. Или про военные самолеты. Папа знал все на свете. А иногда сердясь, когда я однажды при ней разревелся. Потому что папа не пришел посмотреть на мой школьный спектакль. И прислал вместо себя маму. Иногда даже ревнуя, наверное. Когда я, только услышав звук открываемой входной двери, выбегал из своей комнаты. Или из-за обеденного стола. Навстречу отцу, вернувшемуся с работы. Мать я почему-то никогда не встречал так.
Может, из-за этого она и ждала так второго ребенка.
Все равно. Будь рядом отец, он бы ни одному взрослому ни за что не позволил бы меня ударить.
С Робертом мы общались долго. Даже когда я уже бросил школу. А он все еще продолжал там учиться. Однажды он остался у меня ночевать. Когда мать в очередной раз работала в ночную смену. Это было в самом начале зимы восемьдесят четвертого. В том году Роб как раз собирался поступать в городской колледж.
Мы сидели рядышком на диване. Старом и потертом. Потягивали будвайзер из запотевших темно-коричневых бутылок. И считали себя жутко взрослыми.
Запанибратски обсуждали знаменитостей, побывавших на этой неделе в «Студио 54». Это логово нью-йоркской богемы на Пятьдесят Четвертой Вест к тому времени уже успело стать легендой. Еще мы, конечно, со знанием дела обсуждали наркоту. Которой ни он, ни я тогда еще не пробовали. Ну, кроме травки разве что. И, конечно, без конца говорили о том, как лучше клеить девчонок.
«Взрослые» разговоры. Как же мы от них тогда кайфовали. Вспоминать смешно. Я тогда, конечно, не понимал еще этой простой штуки. Трах никого не способен сделать старше.
Чтобы повзрослеть, нужно испытать сильную боль.
Внезапно у Роберта закончились сигареты. И он решил сходить за ними до ближайшего круглосуточного супермаркета. Я с тобой, сказал я ему. Но Роб только рассмеялся и покачал головой. Нет уж, сказал он. И добавил. Мне ведь уже не десять лет. Чтобы бояться всяких там драчливых ниггеров. А глаза его так блестели за толстыми очками в нелепой оправе. Которые он так и не перестал носить. И мне вдруг подумалось. Наверное, он хочет доказать что-то самому себе.
И я остался ждать его дома.
Роберт все не приходил и не приходил. В конце концов я пошел его искать. И нашел почти сразу. В ближайшем дворе. С несколькими ножевыми ранениями в живот.
Потом Роба увезли в больницу. А через два дня он умер там от заражения крови. Я даже не плакал тогда. Просто не мог почему-то. Плакали его родители. Я ощущал перед ними страшную вину. И сейчас ощущаю. Потому что не пошел тогда с ним. Не защитил. Возможно, если бы мы вышли на улицу вместе, погиб бы не Роберт, а я. А он бы потом поступил в свой колледж. Окончил бы его. И принес бы этому миру куда больше пользы, чем я. Ну, его уже давно нет, а я все зачем-то живу. Без смысла. И даже без особенной цели. И иногда вспоминаю о нем.
И зачем я об этом пишу?»
4
Oomph! "Fragment"
Как известно, жизнь всегда действует по одному закону – когда убедишь себя в том, что хуже быть уже не может, она обязательно докажет тебе обратное.
В тот вторник, шестого декабря девяносто четвертого года, Райнхолд выполнил свою дневную норму чуть ли не раньше всех. Это, конечно, не давало особых поводов для хорошего настроения, но все же – приближался ужин, а значит, и то время, когда их должны были развести по камерам, и тогда можно будет чуть-чуть отдохнуть.
