– Может, случайность, – предположил я. – Люди порой поддаются… порыву.
Гектор пожал плечами. Удивительно, но даже хмурясь, он выглядел скорее жалким, чем грозным.
– Значит, умерла она зимой, – задумчиво повторил я, и лекарь кивнул.
Интересно. И снова отсылает к шаманке, стоящей в круговерти зимы посреди летнего поля.
Я снова задумался.
Размышления прервал надсадный кашель Гектора.
– Пожалуй, мне стоит закрыть на сегодня лекарскую и немного отдохнуть, – с досадой произнес он, отдавая мне микстуру. – Что-то мне и правда нехоро…
Не договорив, Франц начал заваливаться, я едва успел поймать его, не дав приложиться головой об угол дубового стола. Бледный до синевы Гектор растянулся на полу и отключился. Я приложил голову к его груди – дыхание поверхностное и едва уловимое. Понимая, что у меня нет и минуты на то, чтобы позвать на помощь, я принялся действовать. Разодрал жилет и рубашку на его груди, проверил дыхательные пути и надавил ладонями на грудину. Раз, два, выдох. Раз, два, выдох!
Снова приложил ухо к его губам: Гектор не дышал. Пульс уже не прощупывался. Да что же это такое? Сердечный приступ от духоты? И что же, он вот так и умрет? Просто так?
Словно озверев, я не желал просто сдаться. Лекарь – почти незнакомый мне, чужой человек – внезапно стал очень важным. Тем, кто умирал на моих руках. Нет. Не позволю! Раз, два выдох! Голова кружилась от слишком частых и глубоких глотков воздуха.
Дверь за спиной стукнула.
– Гектор, ты на… Матерь божья! Что с ним! – ввалившийся Орест мигом побледнел.
– Зови помощь! Живо! – рявкнул я, не останавливая попытки оживить Франца. Раз, два, выдох… раз, два…
Тело лекаря внезапно выгнулось, содрогнулось. Франц распахнул глаза и сделал хриплый, тяжелый вдох.
А через миг тесная лекарская заполнилась людьми. Печорская – бледная, но очень решительная, – торопливо выдернула из стеклянного шкафчика какую-то склянку, набрала шприц и уверенно всадила иглу в руку Франца. У двери топтался красный и запыхавшийся Еропкин, рядом с лихорадочно блестящими глазами стояла Мещерская.
– Все, уже все, – зачем-то приговаривала Елизавета Андреевна, – живой, живой… Дышите, Гектор. Ну что же вы, голубчик… что же вы…
Гектор кряхтел, но дышал. Печорская обернулась и окинула всех хмурым взглядом.
– Ну все, довольно. Покиньте помещение, господа. Орест, вы молодец, что так быстро прибежали за мной.
Я, уже поднявшись, бросил еще один взгляд на удивленно моргающего Франца. Кажется, жить будет. А мне неплохо бы и перекусить…
Уже на выходе догнал тихий голос Печорской. Слова она произносила так, словно они были застревающей в горле костью.
– И вам, спасибо, Дмитрий. Похоже, я в долгу и за эту жизнь.
– Не стоит, Елизавета Андреевна, – сказал я, покидая лекарскую.
Остаток дня прошел спокойно и, к счастью, без новых происшествий. А утром, стоило спуститься к завтраку, ко мне кинулся Еропкин. Схватил мою руку и стал трясти в пухлой и слегка влажной ладони.
– Дмитрий Александрович, спасибо вам! За Гектора! Если бы не вы… если бы не вы!
– Полно. – Я решительно отодвинулся, потому что Орест норовил еще и заключить меня в объятия. – С ним все в порядке?
– Слабый, но живой! – Еропкин расплылся в улыбке. – Такое волнение, такое волнение! Это все духота!
Я не стал спорить, хотя у меня имелись большие сомнения. Расторопная Марфа поставила передо мной тарелку с пышными оладьями – светлыми в середке и темно-золотистыми по краям – не кушанье, а произведение искусства! Да еще и щедро сдобренное густой сметаной. Подвинула ближе огромное блюдо кружевных блинов с самыми разнообразными начинками, и я ощутил, как рот против воли наполнился слюной. Надо признать – кормили в пансионате отлично, давно я не ел такой вкусной еды. Угомонившийся, но все еще краснолицый Орест сел напротив и тут же запихнул в рот блинчик с яйцом и луком – почти целиком. А следом еще один – с творогом и медом.
– Ужасно переволновался, – прожевав и словно оправдываясь, произнес он. – А когда волнуюсь, я всегда ем! Ничего не могу с собой поделать! Вот и отрастил живот, – погладил он объемное пузо. – Да и готовит Дарья так, что пальчики оближешь! Вот вы, Дмитрий, в отличной форме. Может, дадите мне пару уроков? Какие-нибудь упражнения там…
Я едва не поперхнулся квасом. Упражнение для Еропкина лишь одно – рот на замок. Да только вряд ли оно ему понравится!
В гостиную, обмахиваясь веером, хотя утренняя прохлада полноводной рекой втекала в окна, вошла Глафира.
– Утро доброе, господа. Ах, Марфуша, я только чай! Такая рань, кусок в горло не лезет.
– Вы одна? Ваш супруг не вернулся?
Модест с двумя работниками вечером увезли Гектора в госпиталь Йеска. Франц выглядел бледным, но обещал, что жить будет и скоро вернется в пансионат.
Глафира устроилась возле Еропкина, наградив того слегка презрительным взглядом. Похоже, худощавую Глафиру изрядно раздражал хороший аппетит учителя изящных искусств.