Под окном что-то покатилось, и кухарка – совсем близко, снова позвала Глашу. А потом долетел голос Печорской.
– Дарья, вы не видели Катерину?
Я вздрогнула, приходя в себя. И осознавая, что Дмитрий все еще держит меня, наши тела соприкасаются. Пуговицы моего ворота расстёгнуты, так что виден шнурок медальона. И я все еще ощущаю прикосновение его губ.
– Мне надо… вернуться!
Рванула из его рук и понеслась прочь, словно надеясь сбежать от обуревавших меня эмоций.
Догонять он не стал.
Мне понадобилось время, чтобы прийти в себя и остыть. Много времени. Больше, чем я предполагал. Тело совершенно не желало успокаиваться, даже мысли о хохочущих мертвяках не помогали. Собственная реакция на почти невинный поцелуй неприятно поразила. Я желал эту девушку слишком сильно.
Да к дьяволу!
Никогда и никого я не желал так, как ее. И вроде бы хорошо – не придется себя заставлять, но… не черта меня это не радовало! Дело определенно шло к тому, что моя бесчестная сделка свершится. Возможно, прояви я настойчивость, все случилось бы уже сегодня. Любопытство, которое, как известно, губит кошек и невинных девиц, толкало девушку на новые открытия. В ее возрасте это случается…. Созревшее тело жаждет новых волнительных впечатлений. Те, кто посылал меня сюда, тоже это понимали. Я вполне привлекателен для женщин, а в этой глуши и вовсе могу зайти за прекрасного принца. Наивным ученицам, наверное, снятся сны с моим участием… И Катерине нравились мои поцелуи. Я видел это, ощущал. И мне тоже они чертовски нравились.
Но… хорошо, что она ушла.
Все свершится, сделка состоится, и я вернусь в Петербург. А она… останется? Возможно, даже выйдет замуж за этого Арсентия? И почему мне так не нравится эта мысль.
Собственные эмоции сбивали с толка и чертовски мешали думать.
Кажется, я совсем запутался.
***
То ли Печорская обладала волчьим нюхом, то ли слишком хорошим чутьем, но она что-то заподозрила. Катерина сбежала и кажется, вполне благополучно появилась среди других учениц, а я, выждав время, отправился к Кузьме, успешно заметая следы. Я был уверен, что вместе нас не видели, и все же настоятельница что-то заподозрила. Потому что тем же вечером она вызвала меня в свой кабинет и прямо с порога заявила:
– Дмитрий Александрович, вам лучше уехать.
Я поднял бровь, ожидая продолжения.
Печорская сделала глубокий вдох. На ее щеках застыли два пятна, словно от изрядного волнения.
– Послушайте. Я не поблагодарила вас за помощь, вероятно, даже за спасение наших жизней в лесу. Стая волкодаков оказалась неприятным сюрпризом.
Ну да, тот еще подарок.
– И, вероятно, сейчас я выгляжу как весьма неприятная и неблагодарная особа, но… Возможно, я лишь пытаюсь вам помочь. Даже в некоторой степени отдать долг…
– Я вас не понимаю, Елизавета Андреевна.
– Конечно. – Она потёрла лоб, и я вдруг подумал, что Печорская выглядит ужасно уставшей. И очень немолодой. Ее ровная спина, бодрость и легкость движений создавали обманчивую картину, а ведь княгиня действительно в изрядных летах. Возможно, уже разменяла седьмой десяток.
Подняв голову, она сжала губы.
– Дмитрий, уезжайте. Просто поверьте – так будет лучше.
– Я настолько вам не нравлюсь?
Она как-то жалостливо рассмеялась.
– Вы мне нравитесь, в том-то и дело. О, не как мужчина, разумеется. Для подобного я уже слишком стара, – насмешливо хмыкнула она. – Но вы хороший человек, я в этом уверена. Теперь.
– Так в чем же дело?
Печорская взяла со стола карандаш, словно не зная, чем занять руки.
– Вы здесь лишний.
Мне пришлось шагнуть ближе, потому что голос настоятельницы упал почти до шепота.
– Объясните.
– Увы, большего я сказать не могу.
– Вы не можете меня выгнать, Елизавета Андреевна, без весомой на то причины. И письменного объяснения, которое я представлю в Петербурге.
Ее взгляд заметался.
– Значит, не уедете?
– Нет.
– Тогда… я умываю руки. Идите, Дмитрий Александрович. И вот еще, – окликнула она меня уже на пороге. – Даже не думайте приближаться к Катерине.
Я пораженно моргнул, потому что в голосе Печорской совершенно недвусмысленно прозвучала угроза.
Кабинет настоятельницы я покинул с плохо скрываемым раздражением. Старая рана, как назло, разболелась, так что я решил заглянуть к лекарю с просьбой выделить мне каких-нибудь обезболивающих настоек.
Гектор нашелся в своем закутке, правда, выглядел он столь неважно, что стоило и ему прописать пилюль.
– Вы не заболели? – проявил я участие.
– Ужасная жара! – Франц потер бледный, покрытый испариной лоб. И без того тощий остроносый лекарь, казалось, стал еще меньше, а лицо приобрело нездоровой зеленоватый оттенок. – Я ее не переношу! Кто ж мог подумать, что в тайге будет печь словно в пустыне!
На мой взгляд, зной не так уже и досаждал, тень леса и каменные стены бывшего бастиона давали приятную прохладу. Но похоже, бедняга лекарь и правда страдал от духоты.