Официант бросился вытирать, но я его уже не видел. Отшвырнув чашку, я кинулся наружу. Выбежал на мороз, даже не вспомнив о шубе, остановился озираясь. Черная карета мелькнула у поворота и скрылась. Я побежал следом, оскальзываясь на узкой расчищенной колее. Редкие прохожие шарахались от меня в стороны, но я их не замечал. Широкая матрона с огромной корзиной перегородила дорогу, некоторое время мы бодались, не зная, как разойтись на узкой тропинке среди сугробов. Потом я ступил ногой в снег, пропуская, и женщина, фыркнув, словно баржа, проплыла мимо. Добежал до угла и успел увидеть, как карета снова сворачивает. Догнать ее было невозможно. Но что, если срезать путь?
Я завертел головой, судорожно прикидывая рисунок столичных переулков, а потом понесся в обратную сторону. Пролетел мимо ресторана и что-то кричащего вслед привратника, рискуя попасть под колеса, перебежал дорогу и нырнул в тонкую сеть петербургских улочек и проходных дворов. В одном из-под ноги с диким мявом подпрыгнула кошка, я поскользнулся и едва не угодил головой в сугроб. Хотя снега здесь, под нависшими козырьками домов, было меньше, но и света – тоже. Я бежал, лихорадочно просчитывая возможные пути кареты. По всему выходило, что она должна появиться как раз там, куда я успел добежать.
Я выскочил на угол и завертел головой в поисках искомого экипажа. Но его не было. Грохоча колесами, проехал почтовый дилижанс, из окна на меня удивленно таращились пассажиры.
Я потер холодный и мокрый затылок, нащупав рубец. Никак не избавлюсь от привычки трогать голову, хотя рана давно затянулась…
Но где же чертова карета? И Катерина в ней…
Или… или мне лишь почудилось? Нет, карета, несомненно, была, а вот девушка… Сейчас я уже не уверен, что увидел то, что увидел. Да и что я увидел? Девицу в меховой шапочке. Высокий воротник скрывал половину лица, да и каштановых кос в Петербурге немало, а остальное вполне могло дорисовать мое воображение. Увидел похожий профиль и как дурак бросился следом, даже не взяв шубу…
Я поежился. Ледяной ветер с Невы швырнул в лицо горсть снега, напоминая, что на улице февраль. Дорогой костюм от лучшего петербургского портного отлично сидел, но ни черта не защищал от мороза. К тому же я оказался где-то в темных переулках, куда приличным людям и вовсе не стоит заглядывать.
Словно в ответ на мои мысли, от стены отделилась парочка теней, воплотившись в две угрюмые фигуры мужиков самого недоброго вида. Двумя зубастыми угрями они скользнули с разных сторон, зажимая меня в тиски. Тот, что справа, – одетый в грязный ватник, сплюнул на снег пережеванный табак и растянул тонкие губы в мерзкой ухмылке, демонстрируя отсутствие передних зубов.
Левый размял кулаки, хрустя пальцами.
– Цы, вот так куш привалил, ты только глянь, Ломоть? – гнусаво протянул беззубый. В опущенной руке блеснула кривая заточка. Второй – массивный и напоминающий размерами шкаф – молча осмотрел мой костюм, взгляд маленьких, глубоко посаженных глаз задержался на шейной булавке и перстне. Он быстро оглянулся на притихшую улочку, убеждаясь, что глупый господин действительно гуляет без охраны.
– Снимай пиджачок, цацки, кидай свой кошель, и мы тебя не тронем, – тяжело уронил он.
– Быстро давай! – прикрикнул второй, зыркая по сторонам.
Я кивнул. Ну быстро так быстро.
***
В ресторан я вернулся, окончательно продрогнув. Побледневший привратник без слов распахнул передо мной дверь, а навстречу бросились сразу и ошеломленный моим побегом официант, и господа, верно, набравшиеся смелости, чтобы свести наконец знакомство. Господа оказались быстрее.
– Ваша светлость! Дмитрий Александрович! – Молодой щеголь с завитыми усами, улыбаясь, оттеснил официанта, его друг закрыл тылы. – Вы меня помните? В начале зимы мы встречались на приеме у графини Закревской! Увы, мы не были представлены, а тут такая оказия! Большая радость встретить вас! Федор Павлович Баратынский, к вашим услугам! – выпалил он, сияя крупными зубами и протягивая мне холеную белую ладонь с отполированными ногтями.
Я молча вытащил из кармана платок и начал вытирать руки, не спуская с непрошенного визитера мрачного взгляда. Тот посмотрел на меня, потом на мои руки – испачканные чужой кровью. Она коркой покрывала костяшки и некрасивыми пятнами расползлась по манжетам белой рубашки. Федор Павлович явственно сглотнул и так же явственно побледнел. Попятившись и пробормотав что-то о несвоевременности, Баратынский исчез. Я подумал, что теперь слухов и домыслов о замкнутом и эксцентричном графе Волковском станет еще больше.
Да и наплевать.
Вымыв руки в уборной и расплатившись за кофе, я велел найти извозчика – пожалуй, пешком я сегодня нагулялся.
***
От обеда я все-таки отказался и заперся в кабинете в компании коньяка и целой горы документов и бумаг, требующих моего внимания. Правда, сосредоточиться и поработать не удалось, не прошло и получаса, как явился Тимофей. Поставил на стол блюдо с пирожками и неодобрительно покосился на бокал в моей руке.
Я вопросительно поднял брови, глядя на старого камердинера, давно перешедшего в категорию «родственник».