Орест умолк и некоторое время смотрел в окно, залитое дождем. Лицо его стало непривычно серьезным.
– Мне будет их не хватать. Их всех.
Он неловко улыбнулся и поднялся.
– Не буду вас утомлять, Дмитрий. Николай Петрович разрешил визит на десять минут и не более. Все переживает за вашу голову. Так что я пойду и, наверное, уже не свидимся – вечером у меня поезд в Лязму. Новая жизнь, эх… А вы поправляйтесь, поправляйтесь, Дмитрий! И знаете… рад был нашему знакомству, хоть и такому краткому.
– Я тоже, Орест. Вы необычайно смелый и порядочный человек, – искренне сказал я, и толстяк покраснел.
Так краснея и ушел, тихо притворив за собой дверь. А я остался.
Некоторое время смотрел в окно, за которым разыгралось совершенно осеннее ненастье. А потом решительно встал и пошел искать хоть какую-то одежду. Хватит уже валяться на этой койке! Пора выяснить, где Катерина.
Февраль в Петербурге выдался снежным. К концу зимы навалило такие сугробы, что дворники с трудом справлялись с работой. Вместо лопат да скребков рабочий люд вооружился плугами, которые тянули понурые лошадки, снег чистили с рассвета до ночи, но сыпало так, что наутро приходилось начинать сначала.
Проехать по столице с ветерком можно было и не мечтать. Карета дернулась и снова остановилась, закричал кучер Остап:
– Эй, поторопитесь там! Не видишь, что ли, его светлость едет!
– Так сугроб туточки, что мы сделаем… навалило! – донесся в ответ глухой бас, и Остап приложил крепким словцом, обещая непутевым и нерасторопным дворникам тоже чего-нибудь навалить!
Я вздохнул, снял ноги с противоположного сидения и, открыв дверь, выбрался наружу.
Звонкий февральский воздух тут же пробрался за шиворот, выстужая тепло после нагретой в карете печки. Я запахнул шубу. От соболиного меха зачесался нос, и я смачно чихнул.
И тут же рядом возник взволнованный Остап.
– Куда ж вы, ваша светлость? Неувязочка тута да сейчас разгребут, мигом поедим!
– Я, пожалуй, прогуляюсь.
– По холоду? Зима же! Чихаете вон уже, как бы не задубели…
– Ничего со мной не случится, – буркнул я, слегка досадуя на слишком заботливого денщика. С Остапом нас когда-то свела воинская служба, потом пути разошлись. А осенью свели снова – случайно. Только теперь у бывшего сослуживца не было левой руки – потерял на войне, да и общее состояние оказалось весьма плачевным. Семьи у него не оказалось, да и работы в мирном городе не нашлось – никто не желал нанимать однорукого. Ко мне он обратился, уже и не надеясь на чудо. Я его не только взял, но и сделал личным помощником. Остап в свое время тащил меня из окопа, так что он мог бы и вовсе не работать, лишь получать жалование, но такая благотворительность – честно мною озвученная – оказалась денщику не по нутру. Отъевшись и быстро восстановив былую крепкую форму, он взялся за дело, управляя поместьем Волковских твердой, хоть и единственной рукой. Даже лошадьми в моих поездках Остап предпочитал править сам, и делал это весьма уверенно.
Вот только чувство благодарности ко мне у бывшего денщика порой зашкаливало, превращая сурового мужика в подобие няньки.
– Вы ведь даже без шапки, ну как можно, ваша светлость, голова ведь… вот я сейчас достану…
– Отставить разводить сопли! – рявкнул я, и Остап послушно вытянулся по струнке. Хмыкнул в усы.
– Есть отставить разводить сопли, ваше благородие! – и тут же хитро прищурился, на миг напомнив деда Кузьму. Воспоминание разбередило рану, и я отвернулся. – К ужину-то хоть вернетесь, ваша светлость? Что Дарье передать?
Я пожал плечами. Можно подумать, Дарье надо что-то передавать. И без того наготовит прорву еды, а потом будет ругаться, что господа снова ничегошеньки и не съели!
– Хоть трость-то возьмите! – Денщик сунул мне украшенную слоновой костью и золотом рукоять.
Трость я взял. Смерть от простуды мне вряд ли грозит, но вот нога и правда порой побаливает. Да и пробираться через снежные завалы легче с надежной опорой.
Махнув рукой и снова чихнув от лезших в нос соболей, я выбрался на расчищенный узкой колеей тротуар и неторопливо двинулся вдоль набережной. Снег наконец прекратился, сквозь низкие тучи даже пробивались лучи скудного петербургского света. На дороге ругались дворники и пассажиры столпившихся за затором карет, в череде повозок рычало и фыркало дымом несколько автомобилей. Хотя воняло от них знатно, новомодное средство передвижения активно скупали столичные богатеи, говорили, даже сам цесаревич уже приобрел несколько громоздких и рычащих машин. Может, и мне стоит?
Я посмотрел на скрючившегося за рулем ближайшего агрегата щеголя. На его лице виднелась копоть, усы обвисли от бьющего в окно ветра. Может, летом я и попробую прокатиться на таком агрегате, но вот зимой, в морозы, да по заторам из снега куда лучше обычные сани или карета! Хотя бы воздух чище!