– И что же это? – спросила я сквозь стиснутые зубы, с трудом сдерживая слезы гнева и разочарования.
Сегодня я ничего не добилась.
– Завтра вечером будет бал, – сказал Руи мягким бархатистым голосом, заправляя прядь моих распущенных волос за ухо. Я отпрянула от его холодного прикосновения. – И мои придворные умирают от желания познакомиться с тобой, Син Лина. – Он тихо хмыкнул. – Полагаю, ты уже видела в шкафу вечерние платья. Они должны висеть там же, где висело это прекрасное платье, в котором ты сейчас. – Его пальцы легко коснулись атласной ткани, облегающей мою талию. – Тебе ведь известно, маленькая воровка, что это ночная рубашка. Не так ли?
На самом деле я этого не знала, но сейчас это уже не имело значения. Мои щеки запылали от ярости. Значит, это и будет моей расплатой за содеянное? Мне придется стоять в наряде посреди толпы токкэби и терпеть их грязные взгляды.
– Прекрасно. Значит, бал.
– Бал, – подтвердил Руи. В его глазах появился лукавый блеск. – Завтра у тебя насыщенный день. Кажется, Аша что-то упоминала о продолжительности твоей следующей смены.
– Дай угадаю, – мрачно пробормотала я. – Она будет в десять раз дольше.
– Подготовка к балу занимает весь день, – ответил Руи, чуть наклонив голову и изогнув бровь. – Я рассчитываю, что ты будешь помогать Аше в ее работе до позднего вечера. – А до тех пор, – его дыхание щекотало мне шею, когда он снова застегивал на ней ожерелье, – я советую тебе держаться подальше от неприятностей.
Огромная сверкающая люстра отбрасывала радужные блики на бокалы с шампанским, громоздящиеся на серебряных подносах, которые несли зачарованные слуги с пустыми глазами.
Придворные Кёльчхона смеялись и болтали, грациозно кружась в танце вокруг своих партнеров. Винтовая лестница вела на балкон, где на обсидиановом троне сидел Крысолов, закинув ногу на ногу, постукивая пальцами в такт музыке и наблюдая, как веселится двор.
Я впервые видела его настолько изысканно одетым – элегантно ниспадающий складками обсидианово-черный шелковый ханбок, серебряный головной убор, который, казалось, сделан из переплетающихся между собой и тянущихся вверх шипов. А на коленях у него покоилась флейта Манпасикчок.
Я не могла отвести от него глаз с того момента, как оказалась в зале. Но по тому, как блуждали его глаза, как сходились брови… у меня возникло подозрение, что Руи искал меня. Только вряд ли он меня обнаружит. Не то чтобы я так хорошо спряталась или меня совсем уж поглотила толпа токкэби. Просто я стояла за алой занавеской, прижавшись спиной к прохладному оконному стеклу.
Вот уже почти час я стояла там и наблюдала. Уверяла себя, что разрабатываю план, что на самом деле нет ничего постыдного в том, чтобы прятаться за шторой, ведь я собираюсь убить Крысолова. На самом деле убить Крысолова на балу невозможно. В ханбоке с чогори цвета ночного неба, который я приметила в первый же день своего пребывания в Кёльчхоне, было невозможно свободно двигаться.
В пару к ханбоку я прицепила один из маленьких метательных кинжалов, украденных мной из оружейной. Он был привязан к моему правому бедру полоской черной ткани и скрывался под черной юбкой. Но я не могла воспользоваться этим кинжалом – Руи увидит меня на лестнице раньше, чем я успею его вытащить. И к тому же… после прошлой ночи я сильно сомневалась, что от кинжальчика будет хоть какая-то польза.
Мою кожу под ханбоком все так же холодила подвеска в виде песочных часов. Я понимала, что сегодня убийство не состоится, и это бесило меня. Я почти ощущала, как сыплется проклятый песок, а вместе с ним и мое драгоценное время. Третий день в Кёльчхоне я провела, притаившись за занавеской на балу, без намерения прикончить императора.
Мой взгляд упал на Хану, которая улыбалась, опираясь на руку Чана. Он смотрел на нее с нежностью, от которой у меня в груди что-то кольнуло. Оба были одеты в ханбоки одного и того же серебристого оттенка – возможно, это была дань уважения императору.
Пара беседовала с Каном в белом шелковом ханбоке; он держал в руке золотой скипетр. Официант – тот самый парнишка с кухни, Хангёль, – подошел к троице, балансируя подносом. Хана взяла с подноса бокал и легонько стукнула им о бокал Кана, а затем и Чана. Чан рассказывал что-то с ироничной улыбкой, от чего Кан смеялся, а Хана добродушно закатывала глаза.
Они напоминали мне о Когтях – близняшках, Сане и обо мне самой; о том, как мы пили на крышах, произнося смешные тосты и хохоча часами.
Я отвела взгляд.
Я до сих пор не перестала удивляться тому, что токкэби – не выдумка. Они всегда казались мне героями давно забытых сказок, а Крысолов был легендой в Сунпо – похитителем, бесследно исчезающим в темноте. А он оказался настоящим. Совсем настоящим.
И он искал меня.
