Я почувствовала, как изменилась музыка, раньше, чем услышала это; изменился сам воздух вокруг меня: он, словно невидимый туман, густой и пьянящий, окутал помещение. «Нет» было моей последней сознательной мыслью перед тем, как голова стала невесомой, глаза перестали фокусироваться, а слух напрягся, улавливая мелодию, звонкую и ритмичную, вьющуюся, как разворачивающаяся лента.
«Лина, – мурлыкала мелодия, гладя невидимыми руками мою шею, грудь и поясницу. – Ты cпряталась. Пожалуйста, выйди поиграть. Мне так скучно».
Не осознавая, что делаю, я шагнула из-за занавески. Мечтательно посмотрела, как мимо движется, кружась, пара токкэби; при виде меня их лица изумленно вытянулись.
Почему я пряталась за занавеской на таком прекрасном балу? Здесь музыка, еда и… О! Я заметила Руи, расположившегося на троне, возле его губ покачивалась прекрасная флейта. Это бал, устроенный в честь него, чтобы он мог поразвлечься… и конечно, было бы невежливо не поприветствовать его.
Я едва слышала шепот и бормотание толпы токкэби, пока шла через бальный зал и поднималась по ступенькам.
Мелодия была превосходна: высокие нежные ноты туманили разум. Но все это не имело никакого значения. Ничто не имело значения, кроме того, чтобы добраться до трона, поприветствовать красивого царственного императора самой очаровательной улыбкой и сказать ему, как прекрасен этот бал… Как абсолютно восхитителен…
Дойдя до верхней ступеньки лестницы, я чуть не споткнулась о собственный подол, так спешила опуститься на колени перед Руи и склониться перед ним в знак уважения.
Его глаза мерцали, словно звезды, восхищенно подумала я. Он касался Манпасикчока проворными пальцами и блестящими губами. Слегка покачиваясь, я все-таки опустилась перед ним на колени. Мое платье легло вокруг меня океаном шелка, в котором я была островом. Я склонила голову, и волосы темными волнами упали мне на лицо и плечи.
– Ваше величество, – пробормотала я, с наслаждением чувствуя, как его глаза впитывают мой облик.
Его взгляд опустошает и обнадеживает одновременно, напоминая мне пепел дерева халджи. А музыка… Я блаженно вздохнула, наслаждаясь песней флейты.
И тут прекрасная мелодия оборвалась.
Я задохнулась от внезапной тишины, в ушах зазвенело до боли.
Я сидела, обессиленная и слабая, у ног Крысолова. Крысолова и этой проклятой флейты.
Меня затрясло от ярости. Меня околдовали. Снова. Как глупо, что я не ожидала такого поворота событий. После ужина, после того, как он посмеялся надо мной, я почему-то решила, что и сейчас Руи попытается выманить своего врага с помощью остроумия, как он делал это, чтобы вовлечь меня в разговор во время нашей трапезы. Но тогда он не использовал свой Манпасикчок, и я не ожидала, что он воспользуется им сейчас. По коже у меня поползли мурашки, а пальцы задрожали.
Какая же я наивная. Во мне все бурлило. Проклятая игра не могла быть простой – следовало зарубить это себе на носу.
Всегда под чьим-то контролем, всегда действуя по чужой прихоти: будь то приказ Чернокровых или воля императора токкэби – я всегда была не кем иным, как пешкой, которую чужие руки передвигали по шахматной доске. Я всегда была чьей-то игрушкой.
– Ты невыносимый придурок, – прошипела я в ярости. – Ублюдок. – Я убивала людей и за более мелкие проступки. Я рывком поднялась на ноги, ощущая, как горит спина от пристальных взглядов. – Я сделаю так, что ты будешь умирать очень и очень медленно! – зло выпалила я. – И я буду наслаждаться каждой секундой, ты, кэсэкки![14]
Сотни изумленных вздохов донеслись из зала, едва это слово сорвалось с моих губ. Но мне было глубоко плевать. Мне надоело быть чужой марионеткой.
Кажется, я услышала, как Чан поперхнулся от возмущения.
Лицо Руи замерло, а я с ужасом поняла, что мои глаза застилают горячие слезы. Я ожесточенно стерла их, вспоминая, как Калмин приказал мне убить молодую женщину, потому что ее муж отказался платить ему деньги; как требовал, чтобы я двенадцать часов подряд под ледяным дождем стояла на страже у бандитского логова; как приказал украсть безобидный на первый взгляд гобелен из Храма руин.
Руи, который заставил меня выйти из укрытия, украл мою волю, мой разум, мой выбор.
На его лице не осталось и следа удовольствия, он убрал Манпасикчок. Моя грудь яростно вздымалась. В бальном зале стояла гробовая тишина. Император внимательно вглядывался в меня, и я заметила, как дрогнул мускул у него на щеке. Затем он встал и обратился к собравшимся спокойно и невозмутимо, но я все же заметила, как напряжены его ладони.
– Продолжайте веселиться, – сказал он придворным, а затем повернулся к музыкантам: – Вальс.
Музыканты мигом захлопнули рты и заиграли, но взгляды придворных токкэби по-прежнему были прикованы ко мне. А я от бешенства снова впилась ногтями себе в ладони.
Руи повернулся ко мне. Его глаза были темны, как ночь, но он улыбнулся почти радостно:
– Давай насладимся этим балом. Потанцуй со мной.
– Или что? Заставишь меня? – Я сердито указала на флейту, скрывающуюся в складках его ханбока. – Похоже, ваше величество, в этом вопросе моя воля не принадлежит мне.
