– Могу сказать о тебе то же самое. Признаться, не имею ни малейшего понятия, чем ты там целыми днями занимаешься в своей комнатушке. – Она холодно улыбнулась. – Строишь козни? Что-то замышляешь? А может, тебе стоит поразмыслить о том, что ты – всего лишь посмешище для нашего двора?
– Если ты так уверена, что я проиграю в нашей игре с Крысоловом, почему пристаешь ко мне с вопросами? – Я с ухмылкой прошла мимо Ханы, едва не задев ее плечом. – По-моему, ты все же беспокоишься о своем правителе.
Я взялась за подвеску – песочные часы, качнула ее, наслаждаясь тем, как Хана тревожно сжалась.
– Ведь через восемь дней он может умереть.
– Сомневаюсь, – фыркнула она мне вслед.
Но я уже ушла, напоследок показав статуе Руи неприличный жест.
От нечего делать я снова отправилась исследовать дворец.
Благодаря союзу с мятежниками убийство Крысолова стало гораздо более вероятным, чем раньше, поэтому надо было изучить дворец и знать его как свои пять пальцев.
Я бродила по коридорам, уплетая восхитительные терпкие кумкваты, горсть которых умыкнула с кухни, и мысленно составляла карту дворца. Кухня, тронный зал, площадь и оружейная – вот те немногие помещения, которые я могла найти самостоятельно. Примерно через час тщательного обхода к этому списку добавилась картинная галерея.
На какое-то время я зависла, разглядывая живописные полотна. Одно из произведений искусства привлекло мое внимание – это был гобелен, похожий на тот, что я украла из Храма руин.
Он был меньше размером, с изображением облачного неба. Из белых облаков падали капли дождя – крошечные драгоценные камни. Судя по всему, этот гобелен и гобелен, изображающий сад, создал один и то же человек. Я медленно перевела взгляд с гобелена на другие картины, которыми были увешаны черные стены галереи. Там были пейзажи, написанные масляными красками; яркие мазки сливались воедино, образуя изображение темного моря или алеющего заката. Были и портреты токкэби. Склонив голову набок, я принялась разглядывать один блестящий холст. Пестрые мазки на нем складывались в четко очерченные, точеные скулы и короткие черные локоны, спадающие на смеющиеся прозрачные глаза. Я ахнула от изумления.
Это был Руи… и в то же время не Руи.
У этого Руи не было длинных шелковистых волос, его черные локоны едва касались скул. Я обвела пальцем его улыбающиеся губы, глаза, полные нежности и любви. Это было до того, как он начал носить траур. Когда писалась эта картина, его возлюбленная, кем бы она ни оказалась, еще была жива. Об этом говорило и лицо Руи, и длина его волос.
Никогда прежде я не видела Руи без его желчной усмешки. Но на лице портрета отражалась только искренняя радость. Совсем другой Ханыль Руи смотрел на меня сквозь блестящий слой краски. Я поискала взглядом подпись или дату на холсте.
Ага, вот. Картина была написана почти что сто лет назад. В самом низу я разглядела маленькие округлые буквы: «Ш. А.».
Я с любопытством принялась разглядывать автограф художника, но вдруг почувствовала легкое беспокойство и поспешила уйти. Удаляясь от галереи, я никак не могла выбросить из головы счастливое лицо императора, а потом поняла, что завидую ему. Когда на моем лице в последний раз отражалось такое беззаботное счастье? Я искала ответ на этот вопрос, просеивая воспоминания о боли, гневе и горе, пока передо мной не всплыло личико Ынби: сияя улыбкой, она протягивала мне пухленькую ладошку, на которой лежал приготовленный на пару дамплинг.
Живя у Когтей, я навещала Ынби в ее академии среди гор так часто, как только могла. Промчавшись по сверкающим полированным деревом коридорам, она со счастливым визгом бросалась мне на шею.
Во время моего последнего приезда мы с ней пробрались на кухню и стащили столько ароматных дамплингов, сколько смогли унести, а потом, спрятавшись в чулане, объедались ими и смеялись до хрипоты, гордясь тем, что удалось скрыться от проницательных глаз сестер академии – суровых женщин, категорически не одобряющих воровство ни в каком виде. Если Ынби и помнила, что отец учил нас не воровать, то не показывала этого, с торжествующим видом поглощая украденную еду. Как только моих ушей достигла новость о кораблекрушении, я отменила все правила, установленные когда-то отцом. Я стала для Ынби и отцом и матерью и теперь сама устанавливала правила. Сестре я сказала, что воровство – это вполне нормально, главное – не попадаться.
«На, – сказала Ынби, набив рот кимчи, луком и свининой. – Можешь взять мой последний, Лили. – Она вложила дамплинг мне в руку, не обращая внимания на вежливые отказы. Это была ее любимая еда, но сестренка упрямо покачала головой, и ее темные кудряшки весело подпрыгнули. – Это подарок, – настойчиво сказала она. – Бери! Бери, бери, бери!»
