– Я закончу за неделю, до истечения твоих четырнадцати дней. – Дживун положил банку в свою сумку, легким движением перекинув ее через плечо.
Он направился к лестнице, но остановился в нескольких сантиметрах от меня.
– Теперь веди себя тихо, – сказал он. – Ханыль не должен ничего заподозрить. Понимаешь?
– Конечно.
– Хорошо. – Дживун повернулся к другим мятежникам: – К вам это тоже относится. Держитесь тише воды, ниже травы, особенно ты, Хангёль.
Хангёль кивнул. Дживун хлопнул меня по плечу.
– Да, кстати, – сказал он, – ты сработала отлично. Молодец, Лина.
Я едва заметно улыбнулась, и Дживун спустился по лестнице и исчез.
Мисук обернулась ко мне, сияя озорной улыбкой.
– За это надо выпить, – заявила она.
Кто бы мог подумать, что мятежники так хорошо разбираются в вине?
Я проснулась с сильнейшей головной болью, лежа поперек кровати. Глаза не желали открываться, голова была пуста. Я тупо уставилась на потолок.
Прошлой ночью мы с мятежниками пили без остановки прямо из бутылок, пока не закружилась голова. Любая мелочь казалась безумно смешной. Я с улыбкой вспомнила, как мы хохотали, играя в тхуджон[18]. В последний раз я играла в карты… еще с Когтями.
Тхуджон – азартная игра. Я давилась от смеха, когда выиграла, и Мисук пришлось бежать в пекарню наверху за четырьмя булочками со свининой. Я проглотила их, не переставая смеяться. Мы все напились, но Хангёль – сильнее всех. Он принялся громко распевать какую-то неприличную песню, но тут Мисук вдруг шипящим шепотом спросила, не хочет ли он привлечь внимание солдат Руи. Правда, Мисук и сама уже изрядно набралась и чуть не упала со стула, пока говорила. Мы с Хангёлем хихикали, зажимая рты ладонями, но от этого становилось еще смешнее.
Дживун ушел в деревню создавать усилитель в аптеке, где работал. По его словам, все будет готово в течение недели. Значит, если Камынчжан соблаговолит одарить меня удачей, на этой неделе я выиграю. Сегодня был мой восьмой день в Кёльчхоне. Отмеренный мне Асиной тридцатидневный срок еще не прошел, и хотя срок Руи близился – осталось всего шесть дней, – тот результат, которого мне удалось достичь, вселял в меня уверенность, по крайней мере пока.
Улыбнувшись, я села, и мои распущенные волосы рассыпались по спине. Достала сигарету, которую свернула накануне вечером. Все складывалось как нельзя лучше. План наконец-таки будет приведен в действие.
Ханыль Руи умрет от моей руки.
Вдыхая дым, я представляла лицо Асины, когда войду в дверь их проклятого Дома, таща за собой околдованного Калмина, на две недели раньше ее жалкого срока. Я представляла, как будут ахать и охать эти Чернокровые, когда я брошу хозяина к их ногам. Представляла, с каким облегчением вздохну, когда Асина отзовет своих людей, и Ынби окажется в безопасности. Я буду наслаждаться каждым мгновением.
Но что будет со мной потом? Мне стало не по себе. Я вернусь в грязную спальню, к тухлому рису на ужин. Вернусь к Чернокровым, чтобы вновь стать их прислугой. У меня сжалось горло.
Но Ынби будет в безопасности. И этого достаточно.
«До каких пор? – спросил тоненький голосок в моей голове. Это был голос Ынби, звонкий девчоночий голос. – До тех пор, пока ты не скажешь что-то не то? Пока не рассердишь Калмина? Я никогда не буду в безопасности, как и ты, сестренка».
Я поперхнулась дымом. Задыхаясь, принялась бить себя в грудь, так как каждый вздох обжигал мои легкие.
Погасив самодельную сигарету, я, спотыкаясь, направилась к раковине, набрала в ладони ледяную воду. Трясясь от боли, шатаясь, поскольку дым халджи обжигал мне горло, я глотала воду, пока дрожь и боль не утихли. Я плеснула на лицо еще несколько пригоршней воды и выскользнула из пижамы. Потом осмотрела свое тело, прежде чем облачиться в привычные мне тунику и штаны.
Благодаря питанию в последнюю неделю, я стала почти похожа на ту девушку, которой была до роковой ночи у Унимы. Ребра уже не торчали, а кожа приобрела здоровый оттенок.
Однако, даже не глядя в зеркало, я знала, что мои глаза были все такие же темные и безумные. Они становились еще более мрачными, когда голос Ынби звучал в моей голове.
«Я никогда не буду в безопасности, и ты тоже, сестренка».
Я закрыла глаза и уперлась руками в раковину, вспоминая день прощания с Ынби.
Мы стояли во дворце Когтей, по окнам хлестал дождь, сестра из академии терпеливо ждала у входных дверей. Юнхо наблюдал за происходящим с галереи. Рядом с ним стоял юноша со светло-карими глазами, озабоченно глядя на меня и крепко держась за поручни покрытыми шрамами руками.
«Куда я еду? – спросила четырехлетняя Ынби, не сводя с меня глаз и крепко сжимая мою руку. Ее нижняя губа дрожала. – Я хочу остаться с тобой».
У меня сжалось горло.
«Ты отправишься в школу, – очень мягко сказала я, не выпуская маленькую руку Ынби, стоя перед ней на коленях. – Она расположена в горах Йэпак. Там красивые закаты и свежий воздух, а учителя все еще верят в богов. Наверное, божества будут благосклонны к ним за их веру, и, возможно, это убережет и тебя».
