– Цесало, – помощник подставил ухо поближе. – Это п***ец!
– Конечно! – снисходительным тоном прошептал Цесало в ответ. – С сердцем шутки плохи. Давайте всё же врача, а? – для убедительности он положил свои руки на плечи начальнику.
– Да я не про сердце, баклан ты двустворчатый! – шёпотом выругался мэр. – Обернись! Посмотри, кем мы стали!
Лицо Цесало сморщилось в недоумении.
– А, гори оно всё! – Пётр Иванович, оттолкнул его и, прихрамывая, держась за сердце, переместился к микрофону. Зал прекратил суетливый трёп, убрал телефоны и замер, ожидая его слов. Но, набрав в грудь воздуха в полной готовности высказаться, он окинул аудиторию взглядом и застыл. Голос куда-то пропал. Вместо слов из него вышли странные короткие вздохи и хрипы. По озадаченным и испуганным лицам, смотрящим на него, он понял, что, скорее всего, выглядит не только не очень хорошо, но теперь уже даже неказисто и жалко.
“Ну же! Ну! Пауза затянулась! Что ты молчишь? Вот то, чего ты ждал. Все камеры смотрят на тебя, дети и старики смотрят. Сверху смотрят!”
Он ещё раз попытался начать, но предательски не вышло.
“Нет, нет, нет. Так не пойдёт, это не должно быть так. Они все здесь не причём. Так я ни на что не повлияю”.
Размышление у микрофона заняло какое-то время. Со стороны это смотрелось, вопреки мнению Петра Ивановича, уже даже не жалко, а, скорее, немного жутковато и безумно.
– Знаете, друзья, – наконец заговорил он. – Мне внезапно нездоровится. Я знаю, многие люди старались, чтобы это мероприятие случилось, но, очевидно, мне нужно к врачу. На прощание хочу кое-что у вас искренне попросить… Знаете, сейчас вот на ум пришли строки из песни “Прекрасное Далёко”. Она так залежалась за это время. Когда проснётесь завтра утром, обязательно послушайте её. Уверяю, она заиграет для вас новыми красками. Всех благ!
В ответ гости выдали аплодисменты и стали переглядываться в недоумении.
– Отведи меня к машине, – сказал мэр помощнику вполголоса.
– Понял, Пётр Иванович!
Цесало повернулся к микрофону и сказал:
– Уважаемые гости, к сожалению мы вынуждены покинуть мероприятие. Продолжайте без нас!
Взяв начальника под руку, он направился к выходу. Пётр Иванович опустил взгляд, доверившись своему поводырю, и засунул руку в карман в поисках спасительного подарка соседа.
Дверь за ними захлопнулась, а аплодисменты сменились гулом бурных обсуждений, восклицаний и прочих эмоциональных возгласов.
“Вот это да! Неужто уникальная выставка так поломала его?” – подумал Демид, проводив мэра взглядом. – “Впрочем, где гарантия, что это не случилось бы сегодня и со мной, будь я постарше? Неужели не всё потеряно? Хотя, может, он просто отравился”.
“Так. Закрыть глаза и сосредоточиться. Ответ придёт сам. Сегодня. Свет. Назад. Пути. Нет. Сосулька. Каравай. Мехов. Баклан. Ох, как больно. Почему я ничего не сказал? Я должен был сказать всё на месте! Вернуться? Нет, поезд ушёл. Но я обещал. Как поступить? Выходит, ты зря в меня поверил, ибо я безнадёжен. Ей богу, безнадёжен! Выход один. Да, обратно в лодку. Уплыть! Напьюсь!”
Всю дорогу до автомобиля Пётр Иванович корил себя и прокручивал эти мысли, вминая их со всей силы в бусины чёток. Всё внимание было сосредоточено на пальцах так, что он и не заметил, как на улице им навстречу уже бежал Стёпа, придерживая от поднявшегося ветра капюшон куртки, как они вдвоём с Цесало погрузили его в салон.
Им пришлось торопиться, так как начиналась метель, как и обещали, а Пётр Иванович был без куртки.
– Что с ним? – спросил Стёпа у Цесало, смотря на мэра сквозь открытую заднюю дверь автомобиля.
– Похоже, сердечко. Но от больницы отказывается, – сказал Цесало и шмыгнул.
– И куда мне вас, Пётр Иванович? – развёл руками водитель.
– Цесало, мне нужно передохнуть, – проигнорировав вопрос водителя, медленно заговорил мэр. – Ты за меня теперь будешь какое-то время. Полагаю, тебе стоит вернуться к людям и послушать экскурсию. Дальше двигайся по расписанию. Что там у тебя потом, остановка с караваем? Вот, идёшь туда и открываешь, пока погода окончательно не испортилась. Благо тут недалеко. Стёпу пришлю к тебе позже. Сосульки и инвесторов перенесёшь на потом, когда метель утихнет, – он отдышался и продолжил. – Только я тебя умоляю, пусть мне и не верится, что у тебя получится, но вынь голову из жопы хоть раз и сделай что-то стоящее, пока я…, – он остановился. – Пока я на больничном.
– Что? Да что всё это значит, Пётр Иванович? Голову вынуть, “Прекрасное Далёко”…, – Цесало едва успевал за мыслями начальника. – Вас подлечат, и всё как обычно будет: ровненько и спокойненько. В первый раз что-ли?
– Не будет уже “как обычно”! – резко отрезал Пётр Иванович, захлопнул дверь перед его носом и приказал водителю ехать.
– Куда?
– На дачу! Хватит с меня!
Повалил густой снег. Цесало с покрытой жирными хлопьями снега макушкой какое-то время провожал взглядом отъезжающую машину с начальником, затем пожал плечами, развернулся и отправился обратно в музей слушать экскурсию по уникальной выставке.
УВОЛЬНЕНИЕ