В тишину домика, охранявшую созерцательное размышление Николаича, с улицы ворвался нарастающий рокот дизельного двигателя. Такой он слышал сегодня уже дважды.
“Вот и Петрович”, – сразу понял он. – “Ну что, пора прогуляться к источнику, Пётр Иванович! Ты только не передумай. Ты не увидишь меня, но я буду рядом”.
Через окно было видно, как мэр вышел из машины, очевидно чем-то очень расстроенный, буркнул что-то басом водителю и хлопнул дверью. Машина сразу тронулась с места, оставив его одного у калитки. Он резко открыл её и прошёл на участок. Расталкивая ногами перед собой навалившийся снег, он стал двигаться напрямик к гаражу.
Что было внутри, Николаич уже не видел, но в грохоте, доносящемся из гаража сквозь порывы ветра, легко можно было угадать, что двигают что-то тяжёлое и крупногабаритное.
“Неужто лодку собрался вытаскивать? Пожалуй, пора выходить”.
Николаич отошёл от окна и перед тем, как направиться к выходу окинул взглядом своё жилище. Короткая нотка ноющей ностальгии горьким, едва уловимым шлейфом проскользнула где-то между его сердцем и горлом, но крепко взяв под мышку свёрнутый в рулон коврик, в оранжевой кашае под мутоновой шубой и обутый в зимние монки, он решительно вышел во двор, закрыл дверь на ключ и положил его под кашпо у входа.
– Спасибо тебе! – едва слышно произнёс он, обращаясь к домику. – Хоть ты и временный, но всегда был тёплым и уютным. Мы через многое прошли. Теперь мне пора. Позаботься о моём сыне!
Николаич развернулся и стал пробираться по заснеженной тропинке к калитке на береговой стороне участка, за которой изогнутыми на краю снежного поля, скрывающего границу суши и моря, стояли несколько елей средней высоты. Где-то сразу за ними летом холодные волны щекотали галечный пляж.
Тучи сгустились, и несмотря на то, что до заката оставалось ещё часа три, пейзаж морской панорамы приобрёл тяжёлые свинцовые оттенки, к тому же ощутимо усилился и ветер. Снег по мере продвижения Николаича к забору с калиткой, становился всё глубже и уже был выше колена, но он, словно горячий нож, разрезающий масло, шёл с лёгкостью.
Наконец, цель была достигнута. Потребовались усилия, чтобы открыть калитку, так как с обеих сторон этому препятствовали сугробы.
Одновременно с тем, как Николаичу удалось всё же пройти сквозь неё, створки гаража на соседнем участке распахнулись. Из них наружу, рывком, воткнувшись в небольшой снежный бархан, подсвеченный пятном света от электрической лампочки, выскользнул нос зелёной резиновой лодки, которую из гаража с кормы в сторону моря толкал Пётр Иванович.
– А-а-а! – надрывистый крик мэра едва был слышен и казался глухим. – А-а-а! – он толкнул лодку ещё раз, скользя ботинками по деревянному полу гаража. – Ну, давай! Давай! Давай же!
После нескольких подходов, преодолевая боль в груди, ему удалось полностью вытолкнуть лодку на улицу, прорезав её носом снежный барьер, образовавшийся на склоне береговой возвышенности, на которой стоял гараж.
Обессиленный, он улёгся животом на левый, уже успевший покрыться снегом, резиновый борт, обхватил его руками, перекинул через него ноги и плюхнулся спиной на пол между сиденьями. Бутылка “Имперского”, лежавшая там же, со стеклянным звоном откатилась от Петра Ивановича и вернулась обратно, упершись ему в бок.
– Вот и ты! – сказал он, ощупывая бутылку.
Николаич уже дошёл до нужного места под елями, оставаясь незамеченным и сохраняя возможность видеть Петровича, разложил на ледяном торосе с плоской вершиной свой коврик для медитаций. Скинув шубу, он уселся на него в традиционной позе, закрыл глаза и сделал глубокий вдох, после которого он уже не чувствовал ни холода, ни ветра.
Совсем скоро на экране его закрытых век вместо темноты, которую обычно видят люди, перед ним предстала иная картина: Пётр Иванович, окружённый серебристо-серым пейзажем с размытыми формами, продолжая лежать в лодке, словно стробоскоп излучал пульсирующий, ярко-золотой свет в то время, как вокруг него кружили два вихря высотой от земли до неба – ослепляющий, как солнце, и чёрный, как сама ночь.
“Две силы борются за твоё сердце”, – мысленно обратился к мэру Николаич. – “Только ты обладаешь властью решать, кто из них одержит верх!”
Чёрный вихрь как раз был прямо над грудью мэра, когда тот уже откупорил бутылку зубами, но в последний момент что-то отвлекло его, какой-то внутренний голос. Он со злостью выплюнул пробку за борт сразу, как почувствовал запах дубово-виноградного спирта. Рука, державшая бутылку, мощным размахом отправила её следом. Тёмный вихрь отступил, уступив место на груди солнечному.
– Боже! – Пётр Иванович встал лицом к морю и, обдуваемый порывами обжигающего ветра, стал кричать. – Я всё просрал! Своё обещание, свой шанс и свою жизнь! Я уже ничего не сделаю сегодня! Я не знаю, что мне делать! Да и что я могу сделать?! Я сам виноват! На что я тебе?! Я не справился!