Андерсон медленно приблизился к нему, пока Курт не почувствовал его горячее дыхание против кожи на шее.
Отчего во всём его теле зародилась дрожь.
Его заметно колотило, и он прекрасно сознавал, что Блейн всё ощущает через это жаркое прикосновение.
– Если хочешь моих поцелуев, Хаммел, тебе придётся постараться куда сильнее. И уделять мне намного… намного больше внимания, – прошептал тогда Андерсон ему прямо на ухо.
Затем он отпустил свой захват и протянул ему руку для прощального пожатия.
Подняв глаза, Курт увидел, что Блейн улыбается.
Он выглядел менее отстранённым и менее злым.
И, определённо, более нахальным.
Что это было? Провокация?
Хорошо, если Блейн хочет играть, Курт готов.
Он пожал руку Блейна и сказал:
– Буду знать, Андерсон. Значит, я тщательно подготовлюсь к завтрашнему вечеру, поскольку ожидаю получить больше… гораздо больше, – добавил он кокетливо, наблюдая, как взгляд Блейна мгновенно потемнел от возбуждения. – До свидания, – заключил он уже спокойнее, садясь в машину, когда понял, что тот не собирается отменять их встречу.
Он вовсе не забыл то, что хотел сказать Блейну.
Но сейчас был неподходящий момент.
И потом, Андерсон бросил ему чрезвычайно интересный вызов.
Если ему нужно, чтобы Курт продемонстрировал, как он его хочет, он сумеет это сделать.
Да ещё как.
Это ведь намного проще, чем признать, что, возможно, он начинает чувствовать к нему что-то более… сложное.
– Рукопожатие, Блейни… серьёзно? Не хватало только хорошего зевка и «Мы Вам перезвоним», и картина была бы полной, – съязвил его брат, незаметно подойдя сзади. – Что это вообще такое было?
– Я попрощался с ним, Куп, что тебя не устраивает?
– Пожатием руки, братишка? Помнишь, когда я говорил, что ты должен заставить уважать себя? Так вот, сегодня я получил подтверждение того, что ты ни хрена не понял. И, больше того, в плане эмоций, ты на том же уровне развития, что и инфузория. Ты играешь в недоступность, потому что думаешь, что это что-то изменит?
– Нет, Куп, я просто устал быть временным заместителем, как ты и говорил.
– Да, говорил. Тогда почему, когда, в кои-то веки, это не так, ты ведёшь себя как мудак?
– Да о чём ты говоришь? Если он всё время только на тебя и пялился, звезда ты наша великая!
– Нет, вообще-то, нет, Шустрик. Он использовал меня, чтобы вызвать ревность в тебе. Я актёр и замечаю все детали. Это мой хлеб. В действительности он не смотрел на меня, а постоянно косился на тебя, чтобы увидеть твои реакции. И эти его заигрывания… Да ладно, ни один гей не может быть настолько геем! Он вытворял всё это, только чтобы проверить, отреагируешь ли ты хоть как-то. А ты? Если бы ты хоть пальцем пошевелил, наверняка получил бы трофей, а вместо этого, что ты делаешь? Ни хрена, блять! Даже хуже, разыгрываешь безразличие. Нет, должен тебя поздравить, Шустрик, ты просто гений. И в любви, если позволишь, ты ни черта не понимаешь.
– Можешь научить меня, как быть терпеливым, Куп?
–Я? Научить тебя... терпению? Ты, который ждал восемь, уже почти девять лет, чтобы решиться снова попытать счастья с тем, кого любишь… ты спрашиваешь меня, как быть терпеливым? Братишка, да ты издеваешься? Если кто и мастер в этом, так это ты. Нам всем стоит поучиться у тебя, чего уж. Но, ради всего святого... тебе не помешало бы выйти из спячки и раскрыть глаза... Послушай, я не понимаю, что между вами происходит, Блейни. У меня никогда не было такой любви. Я только боюсь за тебя. Ты и так уже настрадался из-за всей этой истории. Не пора ли оставить её позади и идти вперёд?
Да.
Пора.
Так или иначе, Блейн должен был идти вперёд.
Розовые примулы.
Любимые цветы его матери.
Те самые, которые он покупал каждый раз, когда шёл проведать её.
Которые она любила расставлять по всему дому, когда он был ребёнком.
И которые он использовал как закладки, когда они засыхали.
Курт любил запах этих цветов.
Он любил воспоминания, что приносил с собой их аромат.
Кристально чистый смех его матери.
Вкус блинчиков, которые она пекла по утрам в воскресенье.
Переливы её голоса, когда, поливая сад, она пела любимые песни.
Их запах придавал ему сил, чтобы преодолеть несколько метров, которые отделяли ворота кладбища от могилы его матери.
Одним из немногих сожалений, которые он испытывал после своего переезда в Нью-Йорк было то, что теперь он не мог навещать её когда хотел.
Как он делал каждый раз, когда ребёнком испытывал необходимость в тишине и уединении, чтобы подумать, или просто побыть в месте, где ему спокойно, вдали от всех, подойдя к могилке – как всегда, ухоженной и чистой – Курт поставил цветы рядом и прилёг на свежую траву, не заботясь о состоянии одежды.
Блейн.
Он стал его пыткой.
Постоянной.
Было невозможно выбросить его из головы.
Когда он успел так прочно проникнуть в его сознание? Когда стал таким важным, необходимым для него?
И затем снова в его мысли врывался Себастиан.
Его улыбка.
Лицо, такое любимое.
И глаза, настолько зелёные и пронзительные, что всегда заставляли Курта плавиться словно воск в его руках.
Их лица накладывались одно на другое в голове Курта.
