– Перестаньте ломиться в дверь, а то эта ржавая щеколда никогда не откроется! – крикнула она громко, еще раз рванула щеколду и распахнула дверь. Со света дня в подвал вошли трое, но не могли ничего рассмотреть в темноте.
– Почему они не зажигают свет? – спросил по-немецки один в сапогах.
– Простите, господа, но вы забыли подключить нам электричество, – огрызнулась я тоже по-немецки.
Он на мой немецкий и ухом не повел, а приказал управдому:
– Тогда пусть зажгут свечку.
Второй в сапогах открыл было рот переводить, но Сабина его перебила по-немецки:
– Для этого кто-нибудь должен дать нам свечку. У нас нет.
Теперь первый в сапогах – ясно, что он был главный – обратился прямо к ней:
– Раз свечки нет, зажгите что-нибудь, что у вас есть!
– А чем зажечь? У нас нет спичек, – поддержала разговор Рената.
– Вот видите, до чего ваша власть довела людей, даже спичек у них нет, – попрекнул управдома главный, но переводчик не спешил это переводить. Тогда я решила поправить дело и перевела.
Управдом зашипел, как раскаленная печка, на которую плеснули воду:
– Да что вы слушаете этих поганых евреек, они вам такого наговорят!
Переводчик опять заткнулся, и никто из нас переводить эту гадость не стал.
– Что он сказал? – завопил главный, выходя из себя.
Мы молчали, мы ведь в переводчики к нему не нанимались, а настоящий переводчик забормотал что-то невнятное:
– Это глупые женщины, господин обершарфюрер, они сами не знают, что говорят.
Обершарфюреру надоела эта канитель, и он приказал:
– Всем выйти из подвала! Там, на свету мы их зарегистрируем.
Мы с Ренатой вышли первые, Сабина за нами, а Ева спряталась в темноте за диваном, надеясь, что ее не заметят. Но для того обершарфюрер и взял с собой управдома, чтоб тот не дал никому спрятаться и избежать регистрации.
Он бодро протопал в подвал и вытащил оттуда дрожащую Еву:
– Вот еще одна, думает, я ее не помню. Да я всех их знаю наперечет!
Главный записал в толстую тетрадь Сабину и девочек и обернулся ко мне:
– А ты чего стоишь? Давай свои документы!
Я растерянно стояла и не знала, как мне быть. Но Сабина знала. Она расстегнула красный кисет мамы Вали, висевший у меня на шее, и вытащила оттуда мою метрику:
– Ее регистрировать не надо! Она русская! – и протянула метрику переводчику.
Тот расправил ее и прочел по-немецки: «Столярова Сталина, русская, год рождения 1929».
– Значит, она не ваша дочь? – удивился обершарфюрер. – Почему же вы ее прячете у себя?
– Она наша соседка. Вы наш дом разбомбили, и ее мать погибла. Вот мы ее и взяли с собой.
– И напрасно взяли. Это очень опасно – прятаться у евреев, – утешил он нас и пошел дальше стучать в двери, на которые указывал ему управдом.
Ева продолжала дрожать, как в лихорадке. Она бросилась к Сабине и повисла у нее на шее:
– Они нас убьют, да? Всех нас убьют, для того они нас записали! Мама, сделай что-нибудь! Я не хочу умирать! Я еще совсем не жила, в школе говорили, что я буду великой скрипачкой! Я не сделала никому ничего плохого, почему я должна умереть?
У нее начались судороги в руках, она сжимала горло Сабины все сильней и сильней, пока Рената не вмазала ей звонкую оплеуху и не оттащила от матери. Тогда Ева упала на асфальт и стала биться головой о дверь и кричать:
– Не хочу умирать! Не хочу, не хочу умирать!
Сабина стала бледная как смерть и оперлась спиной об стенку, чтобы не упасть и не закричать вместе с Евой.
А я сказала:
– Знаете, что? Пусть Ева возьмет мою метрику и станет русская Сталина Столярова, а я притворюсь Евой, и пусть меня убивают. Все равно я не хочу больше жить.
– Ты что, сбрендила? – спросила Рената. – Ведь проклятый управдом ни за что не оставит Еву вместо тебя. Ты ее не спасешь, а себя погубишь!
А Ева все продолжала и продолжала дергаться и выкрикивать бессвязные слова, так что соседи стали высовываться из окон и дверей, чтобы получше рассмотреть, в чем дело.
– И чего это она так? – спросил старик со второго этажа.
А толстая баба, которая лузгала семечки в окне под ним, охотно объяснила:
– Та то жидовочка верещит, помирать не хочет.
– А хто ж хочет? – рассудил старик. – Только никто в нас не спрашивает, хотим мы или не хотим.
Баба смела языком серую полоску подсолнечной лузги с нижней губы и смачно сплюнула ее вниз, на асфальт:
– Люди болтают, будто про жидов есть отдельный приказ, чтоб всех их убить и воздух от них очистить.
– Воздух очистить всегда полезно, – мирно согласился старик, а Рената вдруг вскипела:
– Мама, хватит изображать обморок и давай с этим спектаклем кончать! Сделай, что хочешь, но поскорей убери ее отсюда!
Сабина медленно, как в полусне, отлепилась от стены, но не упала, а подошла к заходящейся в истерике Еве, села рядом с ней прямо на асфальт и положила ее голову к себе на колени.
– Ты ведь знаешь, как это трудно со своими! – пожаловалась она Ренате, но та только нетерпеливо фыркнула:
– Знаю, знаю, на себе испытала!
Сабина положила ладони Еве на глаза и начала гладить их медленными круговыми движениями.
