В день похорон моросил дождь. Мелкие капли отбивали дробный ритм по куполам зонтов, блестели на иглах вечнозеленых кипарисов и крыльях каменных нимфалид, украшавших семейные склепы. Скапливаясь в выточенных с любовной точностью уголках глаз, влага скатывалась по холодным щекам памятников прозрачными дорожками.
Ничего более похожего на слезы я не видела, сколь бы пристально ни вглядывалась в толпу, собравшуюся у семейного склепа Леконтов на Рен-де-Ви, старейшем кладбище Рижа. Глаза прятавшихся под зонтами людей оставались сухими, а лица выражали лишь скуку, у некоторых – приправленную мстительной потаенной радостью.
Как будто Леконты – Дориан, Себастиан и Флориан – не заслуживали хотя бы капельки сожаления.
– С чувством глубокой скорби и невосполнимой потери мы провожаем в последний путь…
Фальшь, фальшь, фальшь. Каждое заученное слово прощального ритуала, каждый тщательно просчитанный вздох были лишь игрой на публику. Леконтов – влиятельных, могущественных и опасных – ненавидели, боялись, втайне им завидовали и пресмыкались перед ними, сжимая зубы. И если Дориан в последние годы намеренно выстраивал свой образ так, чтобы после совершения ритуала занять место одного из сыновей и тихо исчезнуть, не вызывая подозрений у окружающих, то Флориана и Себастиана было искренне жаль. За долгую жизнь оба брата так и не обрели ни друзей, ни любимых, а те единственные, кто стал им по-настоящему дорог, даже после смерти не могли быть рядом.
Тело Мадлены так и не нашли. Эмму, покончившую жизнь самоубийством, тихо похоронили, не удостоив сомнительной чести покоиться в семейном эльмарском склепе.
Четыре загубленные жизни.
И стоило ли оно того? Стоило ли?
Но тот, кому я могла бы задать этот вопрос, – Древний эльмар, давным-давно утративший всякую человечность, уничтоженный собственной жадностью, – в итоге сам оказался рядом с сыновьями. По официальной версии, Дориан Леконт погиб на месте в результате прогремевшего в непосредственной близости от него взрыва газа. Себастиан, отдавший ради спасения Мадлены большую часть своих сил, скончался в больнице от полученных травм. В отношении Флориана слухи разнились, но большинство журналистов – скорее всего, подкупленных – сходились на том, что имел место несчастный случай.
Семья Леконт продолжала тщательно охранять свои секреты.
– Этот день оказался по-настоящему черным для Рижа и Галлеи. Большая трагедия. Невосполнимая утрата. Выражаем глубокие соболезнования родным…
Сандрин и Адриан, последние оставшиеся в живых потомки древнего эльмарского рода, молчаливыми темными изваяниями замерли у обложенных цветами гробов. Эльмарка, подчеркнуто-строгая и отрешенная, в закрытом платье, изображала тщательно выверенную долю скорби, а младший Леконт откровенно скучал, лениво скользя взглядом по одинаково черным плащам, зонтам и костюмам журналистов, юристов и высшего руководства «Леконт-Фарма», вынужденных присутствовать на прощальной церемонии. Брат и сестра держались в стороне друг от друга, что лишь подчеркивало их разобщенность и бесконечное одиночество.
И в этом тоже был виноват Дориан Леконт.
Спрятавшись в тени каменной аранхи, украшавшей чье-то надгробие, я, почти не моргая, наблюдала за парой, изучая каждое мельчайшее движение младшего Леконта. Я убеждала себя, что тому было веское объяснение: из сыновей Дориана уцелел лишь он один, так что, если древний эльмар хотел занять место наследника, особого выбора у него не было. Нужно было проверить. Выяснить наверняка, пока еще не поздно сделать хоть что-то, чтобы разоблачить обман…
Но Адриан был Адрианом.
Даже на похоронах он остался верным своей кожанке и зауженным брюкам, а кривая усмешка, застывшая на породистом лице, казалась единственным проблеском искренних эмоций среди восковых кукол. Младший Леконт стоял без зонта, и на его небрежно уложенных темных волосах блестели дождевые капли.
Представить в подобном виде строгого и чопорного Дориана Леконта было совершенно невозможно. Глава рижских эльмаров никогда не был настолько живым, настолько естественным и непосредственным, настолько упрямым в желании идти наперекор семейной холодности и закостенелым традициям. И подчинить своей воле младшего сына, превратив того в копию Себастиана, Дориану за долгие годы так и не удалось. Наверное, именно поэтому Адриан и сумел в конце концов справиться с отцом.
Сумел…
Я смотрела на него и чувствовала совершенно неуместные на кладбище облегчение и счастье, приправленные щемящей тоской. А еще – боролась с желанием выйти к эльмару, показать свое присутствие. Встать рядом, сжав его ладонь в знак молчаливой поддержки, потому что никто не должен был быть так одинок – особенно в такой мрачный и тяжелый день.
