– Переходная ступень между пионером и комсомольцем. Но комсомольцем я так и не стала. Не успела. Грянула перестройка. Всё порушили.
Тая отдала значок классной, хотела что-то спросить, но Эдик перебил, в очередной раз презрительно окидывая взглядом ветхие стены:
– Слушайте, а сколько же лет этой халупе?
Илья Андреевич исподлобья посмотрел на ученика и нехотя ответил:
– Полторы сотни.
– Да ладно? Серьёзно? Я думал, не больше пятидесяти.
– Илья Андреевич, вы не совсем правы. Школа была открыта в декабре 1869 года князем Куракиным. Но не в этом здании. Именно это появилось в 1903 году. Значит, ей 120 лет, что тоже внушительно.
Тая подошла к Татьяне Илларионовне.
– Интересно, а тогда столько же лет учились?
– И зачем тебе эта информация? – цокнула языком Эмиля. – Фейспалм.
– Прикинь, историю люблю, – развела руками Тая.
Эмилия фыркнула, но Тая решила высказаться:
– История – это фундамент, как недавно сказала Татьяна Илларионовна. На вчерашнем дне держится сегодняшний. Как дом. Пример для тупых: ты прёшься в заброшку, не зная, сколько лет она стоит. Она, может, не один век разрушается, только и ждёт тебя, чтоб последний кирпич на голову скинуть.
– Можно подумать, вековые халупы не могут быть крепкими.
– Могут. Вот тут и нужна история: как использовали, что там было, сколько лет без присмотра и т. д. Эта школа без присмотра год. А если бы сорок? Есть разница. Допёрло?
– Тая! – классная вытаращила глаза на любимицу. – Ты как выражаешься?
– А как с ней ещё? Только на знакомом языке.
Татьяна Илларионовна хмыкнула: увы, есть в этом логика, хоть и неправильная.
– А учились здесь недолго, – вернулась Губач к прежнему разговору. – Здесь было двухклассное училище. И предметов было мало: пение, закон божий, арифметика, грамматика. Что-то ещё… А, славянский.
– Какой? Почему не русский? Странно.
– Вот это я понимаю! Пение! – воскликнула Соня. – А у нас физика, химия, английский! С ума спятить…
– Не обольщайся, пели тогда церковные песни.
Соня тут же скривилась и потеряла интерес.
– Понятно, значит, обычная школа появилась уже после революции?
– Да, где-то в 20-х годах. Сначала была начальная, потом средняя.
– А что за портрет над вами висит? Военный писатель?
– Нет, это герой Советского Союза. Лётчик-испытатель, погиб на испытаниях. Он учился здесь. Дружина носила его имя.
– Почему дружина, а не школа? – очнулся Миша.
Но Знобина перебила:
– Слушайте, вам не надоело шастать по кабинетам? Может, мы выполнили миссию и поедем домой уже?
– Не знаю, – развёл руками Илья Андреевич, – я не видел, собирала ли ты материал.
– Надоели вы со своим материалом. Дайте отдохнуть на выходных! Все дети хотят, чтобы взрослые отстали от них и перестали воспитывать.
– Все взрослые согласны. Идите работать, снимайте квартиру – мы даже слова не скажем, – хмыкнула Антонина Игоревна.
– Ну ваще! – фыркнула Знобина.
– У тебя нет работы? – Митька театрально воздел руки к небу. – О боги, придётся слушаться взрослых.
– А что вы сразу так? – Софа надулась за компанию с подружкой. – Бросаетесь в крайности.
Тут выскочил Тёмка и заголосил:
– Виу, виу, виу! Разойдись! Скорая помощь для идиотов спешит!
– Артём, как тебе не стыдно! – Антонина Игоревна снова покраснела. – Что ты меня позоришь?
– Ма, всё о’кей. Я всего лишь повязку на глупый рот наложу и ретируюсь.
Антонина Игоревна молча уставилась на сына: вот нахал, слов нет.
– А мы сейчас ему самому повязку накинем, – подмигнул Илья Андреевич, перехватывая Тёмку. Школьник захохотал, дёрнулся в сторону и врезался в шкаф. Тот грохнул об стену, задев что-то. Бамс! И на пол упал портрет.
– Что там? – спросил Агафонов.
Он поднял картину и зачитал:
– «Друг мне тот, кому всё могу говорить». Виссарион Белинский.
– Всё? – удивилась Софа. – А я никому всё не рассказываю. Ой! – Она покосилась на подругу. – Да ладно, чё, – хмыкнула та. – Я, что ли, тебе всё рассказываю?
– Получается, ни у кого нет друзей? – Крашенина растерялась.
– У меня есть… – сказала Настя Мышкина, покраснела и почему-то посмотрела на Эдика.
– Насть, я тебе чё, нравлюсь? Чё краснеешь-то?
Мышкина побагровела, сжала кулачки и выпалила:
– Просто у тебя друзей нет. Понял? Задуматься надо!
Ребята понурились. А ведь правда, кому они могут доверять тайны и переживания?..
Знобина снова крутилась возле помутневшего зеркала, в котором вдруг мелькнула Настя Мышкина. Эмиля резко обернулась и фыркнула:
– Мышкина, ты чё подглядываешь? И что за тряпки нацепила? Ты в курсе, что такое сейчас не носят? Отдай бабушке.
– А раньше ты этого не видела? – потупилась Настя.
– Думаешь, я буду наблюдать за мышью?
Настя замерла и покраснела. Казалось, её лицо слилось с футболкой в одно целое, ныряя в серый незаметный спортивный костюм.
– Эмилия, ты понимаешь, что это некрасиво? – отчеканила Губач.
– И что?
– Ничего тебя не берёт, да?
– У нас свобода в стране. Я имею право говорить, что хочу, – парировала та.
– О как! Правил для тебя не существует?
– Правил вообще не существует. Это всё ограничивающие рамки. Они мешают развиваться, – выпалила девочка.
