Юркевич? Предельно жаль, поскольку советское кораблестроение и так всегда отставало от американского. Но первый атомный ледокол был создан в России – и снова человеком александровского поколения. Будем знакомы: Василий Неганов, главный конструктор атомного ледокола «Ленин» и других кораблей. Сельская школа, прогимназия, красный доброволец, рабочий, учитель. Ленинградский политехнический институт. Доктор наук.
Кистяковский? Но в России появился свой такой же атомщик – Курчатов. Одарённый физик и ещё более одарённый организатор. Гимназия, вечерняя ремесленная школа, Таврический университет, Петроградский политехнический институт. Физико-технический институт в Ленинграде, в 27 лет заведующий физическим отделом.
Зворыкин? Вот ему противопоставить некого: после захода советских разработчиков в тупиковый путь «механического телевидения» всё равно пришлось обращаться к нему. Правда, той же тематикой занимался ещё Александр Расплетин, в чьей лаборатории в 1946 году получено первое изображение и разработаны первые советские бытовые телевизоры. И он наверняка смог бы сделать больше. Просто далее Расплетин ушёл в оборонку, где под его руководством разрабатывались системы РЛС и радиоэлектронной разведки, а на этой основе создавались комплексы противовоздушной обороны С-25, С-75, С-125, С-200 и С-300. Причём иные разработки 1950‐х годов сумели превзойти только через 30 лет, при создании ЗРК С-300.
Откуда взялись все эти люди, заместившие катастрофические потери революционных лет?
Один ответ – Софьи Евгеньевны Воиновой – мы уже слышали: их сформировали выдающиеся учителя.
Бесспорно. Но есть и ещё одно объяснение, не противоречащее первому.
Эти люди пришли из школьных научных кружков.
Именно кружки становились в дореволюционной России этакими лабораториями, где ищущие знаний умы могли общаться, зажигая и поддерживая друг в друге огонь поиска. Под руководством кого-то, кто, как герои знаменитой книжки Жозефа Рони-старшего, сберёг в ходе Гражданской войны искру огня знания. И вновь зажёг костёр на новой стоянке в бесконечном пути поколений.
Николай Лукашевич с радостью вспомнил бывшего участника своего кружка – кстати, сохранившегося и после революции сначала при Наробразе, а потом при комсомоле, только в разбросанном по физическим и химическим кабинетам разных школ виде. Правда, предложить Анатолию работу смог лишь в качестве лаборанта: ведь высшего или хотя бы среднего профессионального педагогического образования у Александрова не было. Но формальность формальностью, а решением директора юный, девятнадцати лет, преподаватель стал вести уроки физики и химии в старших классах.
И тут же он открывает физико-химический кружок при своём физическом кабинете. То есть теперь Анатолий Александров сам оказался среди тех, кто пронёс искру, кто стал возрождать ту великую культуру дореволюционных школьных кружков.
Чтобы представить себе, что это было такое и как у него занимались, стоит вспомнить одну тогдашнюю историю. Сам Анатолий Петрович считал её забавной, однако же по ней очень хорошо видны уровень, атмосфера кружка в обычной средней трудовой школе.
Итак, однажды там зачитывался доклад по описанной Эрнестом Резерфордом модели атома. Той самой известной всем «планетарной» модели, которую впоследствии очень любили изображать на плакатах, прославляющих науку: мощный учёный держит на ладони шарик, вокруг которого клубятся овалы орбит электронов.
Доклад вызвал большой интерес среди участников кружка, и те, не откладывая дела в долгий ящик, решили написать письмо самому автору модели. Обратились, так сказать, к первоисточнику. И написали, что собираются – не более и не менее! – продолжать его исследования природы атома. А потому просят его поделиться копиями его последних работ и приглашают в почётные члены их кружка.
Письмо было подготовлено, переведено на немецкий (английского тогда в этой школе не изучали) и – отправлено в Англию.
И – Резерфорд ответил! Он прислал в советскую школу оттиски своих новейших работ по атому.
А что же забавного? Да то, что неведомый переводчик письма допустил ошибку. О ней поведал позднее Пётр Леонидович Капица, который как раз в то время работал в резерфордовской лаборатории и был там единственным русским:
