«Как-то Резерфорд позвал меня к себе в кабинет, и я застал его читающим письмо и грохочущим своим открытым и заразительным смехом. Оказывается, письмо было от учеников какой-то украинской средней школы. Они сообщали Резерфорду, что организовали физический кружок и собираются продолжать его фундаментальные работы по изучению ядра атома, просят его стать почетным членом и прислать оттиски его научных трудов. При описании достижений Резерфорда и его открытий, сделанных в области ядерной физики, вместо физического термина они воспользовались физиологическим. Таким образом, структура атома в описании учеников получила свойства живого организма, что и вызвало смех Резерфорда». [121, с. 205–215]
Эту историю Пётр Капица привёл в своём выступлении на заседании в Лондонском Королевском обществе 17 мая 1966 года, и, понятно, некоторые углы он сгладил. На самом деле Резерфорд понял из письма, что, расщепив атом, он имел счастье найти в нём не ядро, а… яйцо. Причём не куриное, а… человеческое, мужское.
Чем руководствовался автор такого перевода, совершенно неясно. Можно представить, что слова «ядро» и «яйцо» можно как-то перепутать в русском языке. По созвучию и в состоянии серьёзного отравления спиртосодержащими напитками. Но как можно в немецком перепутать Kern и Hoden – загадка полная.
Так что смех Резерфорда, который владел немецким как языком тогдашней науки, был вполне понятен.
Но притом сей курьёзный случай показывает главное: руководитель кружка в ранге лаборанта уже умел по-настоящему зажечь своих учеников важнейшими и актуальнейшими для своего времени научными задачами. Разумеется, потому, что увлекался сам и многое при этом сам впервые узнавал. Вот этим счастьем обретения нового знания он заражал школьников.
А те его разве что на руках не носили. Тем более что общение и уроки за школьными стенами не заканчивались: учитель организовывал подопечным экскурсии. В том числе дальние, посещения заводов и институтов. Так что уже достаточно скоро Александров стал известным в Киеве учителем, на занятия к которому в его кабинет физики, оснащённый приборами, изготовленными в кружке, приходили целыми классами из других школ. Ещё бы: это действительно было интересно. Ведь здесь вместо традиционного для имперской школы лекционного метода Анатолий Петрович давал материал методом лабораторным, близким к модному тогда в США Дальтон-плану.
Почему это удавалось и его не били по рукам? А потому, что в те, первые после смуты, годы вся страна экспериментировала кто во что горазд. Это уже позже в извечном споре «лекционной» и «лабораторной» моделей обучения победила первая. Очевидно, в интересах массовости и быстроты. А тогда свободу эксперимента ограничивал только принцип нерушимой лояльности к советской власти. Не покушаешься на неё – и твори, выдумывай, пробуй! Тот эпизод в «Республике ШКИД», где словесник обучает юных оболтусов русскому языку посредством песенок про «курсисток, толстых, как сосиски», – не просто юмор. Это сценка, отражавшая вполне распространённую практику свободы преподавания.
Да что – школа! Вспомним, как бурлил театр. Как шумела литература. Архитекторы соревновались отчаянно. Да тот же «русский авангард» в художественном искусстве, хоть и за рубежом себя в основном явил, но тоже в известной мере стал детищем сублимации – той психологической компенсации, которая опрокинулась на весь народ после жертв и страданий, принесённых на алтарь революции.
Словом, молодой школьный экспериментатор Анатолий Александров не только не был бит по рукам, но даже приобрёл популярность в Киеве. Особенно в 1925 году, после того как «Киевская правда» сообщила народу об ответе Резерфорда кружковцам из 79‐й школы.
Его стали выдвигать и по общественной линии: председателем месткома, объединяющего все культурные учреждения района, председателем межшкольной комиссии по охране труда и даже членом городского совета. То есть организаторские способности человека, который едва шагнул за второй десяток лет, были признаны в масштабах Киева и высоко оценены. В том числе и в местном комитете партии. Ибо, разумеется, без ведома и одобрения горкома никто в депутаты горсовета не попадал ни тогда, ни позже, вплоть до последних лет коммунистического правления в России.
