На окраине города, спрятавшегося в низине среди Костяных гор, скучились темные, едва различимые во тьме силуэты. Редкие вспышки молний оживляли их неподвижные фигуры. К грехам, чудом пережившим страшную резню, подкралось последнее тяжелое испытание – время расставаний и траура. Воины и серафим окружили два небольших помоста, на которых лежали тела их погибших товарищей. Все было готово для того, чтобы воспылали погребальные костры. Возникшая пауза затянулась, никто не решался взять слово, хотелось проститься без речей – молча вспоминая покинувших их соратников. Хелин с особым вниманием разглядывала Кимара и Деоса, словно стараясь хорошо запомнить их, каждую деталь, самые неприметные особенности, будь то редкая седина на висках у алого быка или крохотный шрам над бровью информатора. От нимба Иандаэля исходил яркий, видимый только пятерым грехам, золотистый свет, позволяющий ей это сделать.
– Никогда не замечала, насколько он красив, – тихо произнесла она, любуясь лицом Деоса, на котором застыло безмятежное, спокойное выражение. – Я так и не успела запечатлеть его на холсте.
– Поздно, Хелин. Теперь уже придется писать по памяти, – оборвала ее Неамара. Она только недавно смогла успокоиться, а заклинательница, хоть и неосознанно, снова тревожила душевные раны.
– А ведь он так хотел быть изображенным в образе бога наслаждений, помните? Обнаженным, – ничего не замечая, Хелин продолжала говорить. Она скользнула пальцем по острой скуле Деоса – сама не понимая зачем.
– Да, я еще тогда чуть не умер, поперхнувшись чаем, когда услышал это, – грустно посмеялся Америус. Он бережно держал в руках черный сверток.
– А Кимар, замечали ли вы глубину его мудрости в темно-бордовых глазах? Жаль, что больше в них не заглянуть.
– Перестань, Хелин, – заворчала Ферга, нервно переминаясь.
– Он всегда был так добр ко мне. Порой мне казалось, что он единственный, кто меня понимает. При жизни я его так и не поблагодарила, не обняла, не почувствовала мягкость его шерсти… Могу я это сделать сейчас? – поддернутые пеленой глаза Хелин искали одобрения.
– Давай, только быстро, – сжалился маг.
Хелин, стоявшая ближе к погребальному костру Деоса, исчезла, тут же материализовавшись около минотавра. Могучий воин в железных латах внушал своим видом почтение и неподдельное уважение. Она нагнулась, прижалась щекой к его щеке, а левой рукой гладила шею, пытаясь ощутить, какая на ощупь шерсть у алого быка – она оказалась мягкой.
– Холодный… – прошептала Хелин. – Огонь ярости окончательно остыл в тебе.
– Все, Хелин, довольно. – Ферга потянула ее за плечо и удивилась, что тело заклинательницы дрожит. Она плакала. Впервые.
Хелин послушно выпрямилась. Столь сильные чувства ее ошеломили. Она трогала мокрое от слез лицо, задыхалась от горя, непривычно громко втягивала носом воздух. По сравнению с ее обычным состоянием это выглядело так, будто она пробудилась от долгой летаргии.
– Что это? Что со мной происходит? Я никак… – она не могла подобрать подходящие слова. – Что-то рвется у меня изнутри, кажется, вот-вот – и жизнь померкнет и во мне.
– Поздравляю, Хелин, – печально произнес маг. – Это твои первые эмоции, хоть и не самые приятные.
– Не хочу… не хочу испытывать такое. – Хелин бессильно поникла.
– Вот чудачка! – глухо воскликнула Ферга. – Вдохни полной грудью! До этого ты дышала лишь вполсилы. Это неизменная часть жизни. Однажды будет и на твоей улице праздник.
– Ферга права, – поддержал ее Иандаэль. – Не бывает такого, чтобы черная полоса не сменялась белой, счастья не бывает без горя, а за смертью всегда зарождается жизнь. Давайте же почтим память павших, наших доблестных друзей. Чем дольше мы держимся за них, тем сложнее им на новом пути.
Неамара понимающе кивнула и посмотрела на Америуса, который еще крепче прижал к груди свой сверток, не желая с ним расставаться.
– Пора, Америус, – сказала ему демонесса.
Он плотно стиснул губы, сдерживая себя, чтобы вновь не разрыдаться, и шагнул вперед.
– Надеюсь, ты не будешь против, Кимар? Вы вроде как ладили. – Америус положил сверток рядом с минотавром и дрожащими руками развернул его. Среди складок ткани показалось тельце ворона.
– Не то слово! Каждый раз наперегонки заглатывали пищу, даже я за ними не могла угнаться, – воскликнула паучиха. Она сама еле сдерживалась, чтобы не зарыдать.
– И с тобой любимое одеяльце, с которым ты никогда не расставался, – аккуратно расправляя плед вокруг Вейла, вспоминал Америус. – Ты всегда делал из него подобие гнезда и удобно укладывался в нем. Порой мне было сложно тебя разбудить, так крепко ты спал.
