С тех пор наши вечера приобрели патриархальную умиротворённость. После ужина мы с Севдалином вытягивались на постелях, включали надголовные светильники и под журчание магнитофона утыкались в книги. Растяпа занимала место у письменного стола и в свете настольной лампы вязала новый товар на продажу. Время от времени то Сева, то я, не отводя глаз от текста, окликали Растяпу (тут важен был момент внезапности), чтобы, когда она отзовётся, наставительно произнести (иногда получалось хором): «Не суетись». Это хао-развлечение казалось нам воспитательной мерой по отучению Растяпы от суетливости. Поначалу на наш призыв не суетиться она бормотала: «Ага», постепенно осмелела до того, что уже не скрывала обиды: «Я не суечусь!» и, наконец, попросила нас прекратить забаву.
Мы так и сделали — заменив одно развлечение на другое. Теперь посреди чтения, с тем же эффектом внезапности, мы спрашивали Растяпу, о чём она думает. Её мысли были просты, конкретны и утилитарны: она считала петли, прикидывала, что такого вкусного ещё приготовить и какие занятия у неё завтра в бесполезном институте. Не исключено, что свои ответы она выдумывала — потому, что отвечала не сразу, а с задержкой в секунд пять-десять. Однажды мы застали её врасплох, спросив, чем бы она занималась, если бы ей не приходилось вязать? Потерявшая бдительность, Растяпа поняла вопрос расширительно — как интерес к её мечте. Идеальное времяпровождение по Растяпе выглядело так: она бы много путешествовала и много читала. Ещё, конечно, продолжала бы вязать — уже для удовольствия. Мы ни разу не упоминали при ней, что собираемся отправиться в путешествие — для подозрений, что она подстроила свой ответ под нас, в общем-то не имелось оснований. Так впервые Растяпа обозначила близость к нам по духу.
Вероятно, в ней и правда появилось больше уверенности в себе — она даже стала называть нас мальчиками («Мальчики, садитесь есть») — но утверждать это наверняка, как доказанное знание, было бы опрометчиво. Вне суетливости Растяпа оказалась «чёрным ящиком» — сдержанной в проявление чувств и малоразговорчивой, словно слова и эмоции ей тоже требовалось жёстко экономить. Что на самом деле она там себе думала? О чём переживала? Судить об этом можно было, в основном, от обратного: если всё идёт своим чередом, то и у неё нет причин беспокоиться.
Когда приходила пора спать, Растяпа безропотно оставляла на стуле своё вязание, желала нам спокойной ночи, а утром, тихо прокравшись в комнату, брала необходимые продукты и будила нас уже к завтраку. Её соленья естественным образом перекочевали в наш холодильник (надо думать: к большому облегчению Ирины и Дарины). Раз в две недели Растяпа, в пятницу вечером, ехала домой пополнять их запас (два часа на электричке с Белорусского вокзала).
О своей семье она почти не упоминала и рассказала неохотно. Нам удалось выведать, что её мать работает школьной учительницей, отец был мастером на местном заводе, после его закрытия перебивается случайными заработками (из неловких оговорок можно было понять, что он попивает — порой, сильно), а младший брат, старшеклассник и оболтус, совсем наплевал на учёбу, и они с матерью опасаются, как бы он не подсел на наркотики (в школьном дворе едва ли не каждое утро можно найти использованные шприцы). Сведения были ожидаемыми — практически предсказуемыми.
Между тем, постоянное Растяпино присутствие в нашей комнате не осталось незамеченным широкой коридорной общественностью. Нас стали невзначай спрашивать: чья Растяпа подруга — моя или Севдалина?
— Ничья, — отвечали мы.
Иногда спрашивали более прямо:
— Кто из вас с ней спит?
— Мы с ней не спим.
Дальше всех в объяснении странного трио зашли Ирина и Дарина: они стали распространять слух, будто Растяпа спит с нами обоими
— Не парься, — посоветовал Севдалин. — Нет ничего бессмысленней доказывать, что ты не верблюд.
— Скажи им, — предложил я, — «У меня у одной — два любовника, а у вас на двоих — ни одного». Увидишь — они заткнутся.
— Я так не могу, — пробормотала она.
— Тогда терпи.
В свою очередь у нас появились своё представление о Растяпиных сердечных делах: она влюблена в одного из нас. Другие кандидатуры не рассматривались по причине их нелепости (Растяпа просто не способна на такую чудовищную наглость). Но в кого? Оказаться предметом тайных Растяпиных воздыханий казалось нам комичным и даже в чём-то позорным — мы охотно уступали эту честь друг другу.
— Ты за неё заступаешься, — говорил Сева. — Конечно, в тебя.
