На некоторое время в кабинете воцарилось молчание, отец и сын вслушивались в удаляющиеся шаги, и когда те стихли, Эжен спросил:
— Что-нибудь скажете, отец?
Симон задумчиво подпёр голову рукой, провёл ладонью над пламенем свечи, и наконец ответил тихо-тихо:
— Береги эту девушку, Эжен, её послало к нам само провидение!
Эжен не знал о ней ровным счётом ничего. Как зовут её на самом деле? Из какого она сословия? Зачем она переоделась юношей? Откуда она пришла и чего искала, лгала или говорила правду о своих видениях? Не знал, что скрывается в глубине её глаз, но точно был уверен, что нет на свете вежд прекрасней!
Поль, Поль, Поль… это имя, как сладкая песнь, как весёлый плеск воды. Кто она эта таинственная маленькая художница, внезапно появившаяся в его жизни?
Эжен не находил смелости заговорить с ней, ибо всякий раз, когда Вьюрку случалось заглянуть в покои беженки, он неизменно видел её рисующей что-то на девственно чистом холсте. И каждый раз уходил, всё больше и больше влюбляясь.
Но не только его влекло к Поль, Симона де Ителя не редко видели в обществе юной художницы. Он расспрашивал её о видениях, о картинах прошлого, а она отвечала голосом нежным, хоть чуть глуховатым, более не пытающимся изобразить хрипотцу.
— Что ты видишь? — спрашивал он каждый раз вместо приветствия, и она отвечала всегда по-разному.
— Я вижу старика в короне, у него дурное лицо и глаза закрыты. Он спит. Нет, он умирает! Или… скоро умрёт. Вижу человека в колпаке с колокольчиками, у него нож и руки в крови. Он убил старика, и стал из белого красным!
— Этьен и Пьер, — мрачно подводил итоги владетель и продолжал расспрос. — Почему его не схватили?
— Не знаю… хотя… вижу руку и монеты… вижу чёрного змея, обвившего шею дракона… вижу…
— Ты нарисуешь?
— Да, — отвечала она, и тотчас же макала кисть в баночку с краской. Писать полотна для неё казалось привычным так же, как и дышать.
Поль рисовала подобные картины каждый день, а Симон часами просиживал за старыми летописями, силясь разгадать их смысл.
