Прозорливый Лемос не преминул воспользоваться расположением Аурелии, не дожидаясь пока какое-нибудь обстоятельство нарушит установившуюся между ними дружбу. Однажды он, как обычно, весело щебетал с Аурелией, рассказывая ей забавные истории, а потом, прощаясь с девушкой, передал ей письмо в ярком конверте с печатью в виде незабудки.
Аурелия немного удивилась, но затем ее посетила мысль, от которой ее душа озарилась светом надежды. Должно быть, письмо было первым шагом к семейному примирению, о котором Аурелия так сильно мечтала. Когда наступил вечер, девушка уединилась в своей комнате и стала читать.
Аурелия прочла первые строки, и улыбка, игравшая на ее губах, застыла, а затем вовсе исчезла, сменившись выражением крайнего разочарования.
Когда же она дочитала до конца, ее бледное лицо впервые приобрело холодное выражение, точно оно было высечено из мрамора; таким отныне оно становилось всегда, когда Аурелия переживала моменты душевных потрясений.
Она с безразличием сложила письмо, убрала его в шкатулку и опустилась на колени, обратив взгляд на распятие, висевшее над изголовьем кровати.
Подобно ласточке, которая, пролетая над озером, касается его поверхности крылом, чтобы смыть запятнавшую его пыль, поднятую ветром, душа Аурелии нуждалась в молитве, чтобы очиститься от низости и бесчестия, с которыми столкнулась.
Письмо Лемоса было написано языком приземленных чувств, в котором каждая банальная фраза о любви имеет переносное значение и выражает не порывы сердца, а материальные интересы.
Лемос считал, что племянница, как многие бедные девушки, стремящиеся выбиться в люди, ждала, когда наконец появится тот, кто вызволит ее из нищеты, откроет ей путь в высшее общество и исполнит ее мечту о роскошной, яркой жизни.
Когда на следующий день Лемос увидел, что Аурелия, едва заметив его, затворила ставни, он понял, что дал осечку, однако отказываться от своих планов не был намерен.
«Просто еще не время!» – подумал он.
Молодой сердцем Лемос, как и все люди, привыкшие смотреть на мир трезво, придерживался простых взглядов, не затруднявших жизнь. Он считал, что все на свете, о чем бы ни шла речь, зависит от одного решающего момента, от случая, поэтому главное правило жизни для него состояло в следующем: дождись удачной возможности и воспользуйся ею.
Веря этому правилу, он предположил, что Аурелия пока не готова принять решение, которое определит ее будущее. Ее сердце было подобно неоперившемуся птенцу, которому еще только предстоит встать на крыло и взмыть в небеса, совершая первый полет.
Лемосу, как он считал, следовало наблюдать за этими переменами со стороны, а затем в нужный момент вновь напомнить о себе. Тогда-то он точно попадет в цель и своего не упустит.
Своим примером Лемос воодушевил наиболее смелых поклонников Аурелии. Один из них, вооружившись храбростью, принялся осаждать окно девушки, появляясь обыкновенно по вечерам, когда она при свете лампы шила, расположившись около буфета.
Обращаясь к ней через решетку окна, он безустанно повторял свои мольбы и клятвы и крайне настойчиво просил, чтобы девушка обратила на него внимание и приняла его письма. За ним последовали другие поклонники.
Всем им Аурелия отвечала полным безразличием; ее так мало интересовала разгоревшаяся из-за нее борьба, что, казалось, она ее вовсе не замечала. Чаще всего это действительно было так. Аурелия была слишком занята работой, чтобы обращать внимание на то, что происходит за окном.
И все-таки назойливость поклонников ее раздражала, ей были неприятны их бесконечные ухаживания, и в конце концов она пошла на решительные меры, в чем уже тогда проявился ее незаурядный характер.
Однажды вечером, когда один из самых настойчивых поклонников вновь потревожил ее, она, ни на минуту не теряя самообладания, подошла к окну, открыла его и пригласила молодого человека в дом. Тот застыл от неожиданности и удивления, но все же приглашение принял.
– Будьте любезны садиться! – сказала Аурелия, указывая ему на старый диван, стоявший у дальней стены. – Я позову матушку.
Юный лев хотел помешать ей, но у него ничего не вышло. Он уже думал, как бы улизнуть, когда Аурелия вернулась в комнату вместе с матерью.
Девушка вновь села за шитье, а дона Эмилия расположилась рядом с гостем и заговорила с ним. Простота и наивность ее слов не только вызвали у молодого франта ироничную усмешку, свойственную людям такого типа, но и убедили его в том, что все его усилия напрасны. Аурелии суждено было достаться какому-нибудь простаку, из тех, кто до сих пор считает необходимым условием любви тривиальное заключение брака.
Этот случай был подобен сигналу к отступлению, услышав который толпа поклонников рассеялась быстрее чем за месяц. Осознание того, что страсть к Аурелии грозит скандалом, заставило их броситься врассыпную.
Таким образом, девушка вновь обрела спокойствие; ей больше не приходилось терпеть ухаживания надоедливых и нескромных поклонников, не вызывавших у нее ничего, кроме неприязни.