Когда же в имении не происходило ничего примечательного и оно погружалось в размеренность каждодневного труда, Фернандо с неутомимым пылом предавался тому, что называл сельской жизнью. Он вставал на рассвете, принимал ванну, объезжал плантации и возвращался к обеду с охапкой орхидей и бромелий. В самый солнцепек он отправлялся смотреть, как просеивают кофе или мелят кукурузную муку.
Его энтузиазма хватало дня на три. На четвертый Фернандо находил любой повод, чтобы незамедлительно уехать, и не более чем через неделю появлялся при дворе. Первый бал или прием возвращали его к жизни.
От человека такого склада, от юноши, неспособного обойтись без роскоши и привыкшего ко всему утонченному, напрасно было ждать огромной жертвы, какой стал бы для него отказ от светской жизни. Это было выше его сил, против его природы. Он скорее покончил бы с собой в расцвете лет, когда жизнь еще так много ему обещала, нежели пошел бы на подобное моральное самоуничтожение, отрекаясь от собственных взглядов.
Придя к выводу, что брак с Аурелией невозможен, Сейшас оказался в разладе с самим собой. Он не мог простить себе неосмотрительности, состоявшей в том, что он полюбил бедную девушку, у которой никого не было на свете, кроме матери; а еще больше корил себя за то, что просил руки этой девушки. Разрыв отношений с Аурелией казался ему неизбежным и неминуемым, но его совесть не позволяла ему расторгнуть помолвку.
Это противоречие между волей и совестью было свидетельством нравственной болезни, случаи которой нередки в современном обществе. Искажение некоторых принципов морали, происходящее по причине неверного воспитания, а также под воздействием общественной среды, калечит добродетельные души.
Кто не читал Октава Фейе[34], столь искусно изобразившего последние сомнения души, в крайней степени испорченной обществом?
Сейшас, конечно, был далеко не Камор, но и его взгляды на мораль были искажены под влиянием среды, подобно тому как это происходит в высокоцивилизованном Париже, где светские нравы порождают настоящих чудовищ.
Для бразильского светского льва обмануть женщину, внушив ей напрасную надежду на женитьбу, предать друга, соблазнить его жену – все это были шаги в социальной игре, допустимые кодексом изящной жизни. Он полагал, что мораль создана исключительно для семинарий и не имеет ничего общего с правилами, по которым живет свет.
И все же не сдержать данное слово и расторгнуть помолвку без веских на то причин, по мнению Сейшаса, мог только бесчестный человек. Особенно ужасным это представлялось ему в тех обстоятельствах, в которых он оказался.
Позаботиться об Аурелии не мог никто, кроме ее тяжело больной матери, дни которой были сочтены. После ее смерти Аурелии суждено было остаться круглой сиротой, лишенной всякой поддержки. Если бы Сейшас расторг помолвку и оставил девушку в таком тяжелом положении, это непременно привело бы к скандалу.
Сейшас осознавал, что его поступок вызовет неодобрение в кругу людей, к которому он принадлежит, а кроме того, его собственная совесть восставала против подобной несправедливости.
Эта внутренняя борьба нарушила душевный покой жизнерадостного Сейшаса. Его лицо сохраняло приветливое выражение, подчеркивавшее его благородство и ум, на его губах по-прежнему играла улыбка, однако за этой внешней непринужденностью скрывалась темная тоска, которая, должно быть, была очень сильна, поскольку поселилась в столь беспечном и беззаботном сердце и не покидала его.
Аурелия сразу почувствовала перемену, произошедшую в ее возлюбленном, и спросила у него, что его тревожит. Сейшас не сказал правды; Аурелия больше не стала задавать вопросов и, казалось, вовсе забыла о том, что случилось.
Но все же однажды вечером, когда Сейшас был особенно обеспокоен, она сказала:
– Если вы томитесь потому, что сделали мне предложение, я освобождаю вас от взятых на себя обязательств. Мне достаточно вашей любви – любви, которую вы мне отдали. О большем я не стану просить.
Нетвердо возразив Аурелии, Фернандо задал ей вопрос, истинного смысла которого она не поняла:
– Вы полагаете, что девушка может любить мужчину, не рассчитывая связать себя с ним узами брака?
– Да, и доказательство тому – моя любовь к вам.
– А как же мнение общества? – спросил Сейшас, выражая взглядом то, чего не мог сказать словами.
– Общество имеет право требовать от меня соблюдения женской чести, и вам, как никому иному, известно, что я ее не нарушаю. В своей же любви я несу отчет только перед Господом, даровавшим мне душу, которую я вручила вам.
Фернандо удалился еще более печальным и взволнованным. Глубокое, пылкое, возвышенное и самоотверженное чувство Аурелии льстило его самолюбию и вместе с тем все больше связывало его с девушкой, от которой его вынуждали отречься пристрастие к светскому обществу, а также панический страх перед скромной жизнью, полной забот и трудов.