Толпа крестьян остановилась неподалёку от нас. Худые и грязные, в лохмотьях, с запавшими глазами на истощённых лицах, восставшие смотрелись как армия живых мертвецов из фильма ужасов. В их глазах пылал огонь голодной ненависти. Увидев его, я тут же поверил в слухи о каннибализме среди французских крестьян, которые до этого считал сказками. Несколько томительных минут толпа уродливых и страшных в своём безумстве людей стояла, сжимая в руках, более похожих на птичьи лапы, оружие, переделанное из крестьянского инвентаря. И вот наступил миг, когда толпа качнулась и, сорвавшись с места, бросилась на нас с рёвом, в котором не было ничего человеческого.
— Давайте, парни! — откуда-то сбоку заорал Уиллард. — Усмирите это вонючее быдло!
Только он это выкрикнул, как воздух наполнился смертельной музыкой боя: беспрерывно загудели спускаемые тетивы, тонко запели стрелы. Туча добрых английских стрел пронзила воздух. Промахнуться было невозможно. Одни повстанцы замертво падали на землю, другие, раненые, пытались подняться, но уже в следующее мгновение оказывались затоптанными следующими рядами атакующих крестьян. Эти жалкие человеческие огрызки, ничего не видя вокруг, полностью отдались дикой злобе, клокотавшей в них. В их сердцах не было страха, одна лишь сжигающая их ненависть. Только поэтому, несмотря на бьющие в упор стрелы, повстанцы продолжали катиться на нас, правда, скорость их продвижения резко упала из-за множества трупов собратьев. Острия стрел с глухими чмокающими звуками вонзались в незащищённую плоть, вырывая из чёрных провалов ртов крики боли. Кровь из ран била такими фонтанами, что мне казалось, что ещё чуть-чуть, и долетит до нас. Вся дорога перед нами была завалена ранеными и мертвецами, а грязная, дикая и неуправляемая толпа, завывая, всё так же продолжала нестись на нас. Они были уже совсем близко, когда лучники в последний раз выпустили стрелы, развернулись и побежали, просачиваясь между нами. Надежда, что эти чёртовы крестьяне образумятся и отступят под градом смертоносных стрел, испарилась в то самое мгновение, когда мы остались наедине с этими выходцами из ада.
— Сомкнуть ряды! — заорал я, надсаживаясь. — Надо сдержать этих помойных крыс во что бы то ни стало! Сдержим их первый натиск — считайте, парни, что победа за нами!
Дорогу мы перекрыли двумя рядами, но сумеют ли латники справиться с озверевшей толпой? Правда, часть лучников, проскользнув за наши спины, сменила луки на мечи, топоры и колотушки, образовав, таким образом, третий ряд. Большая же часть стрелков должна была обойти крестьян и напасть на них с флангов, вместе с конницей. Таков был основной план Уилларда.
Стоя с мечом в руке, я смотрел в безумные глаза и чёрные провалы ртов, широко раскрытых в диком крике, и думал только одно: «Звери! Нелюди! Они же не убьют, а сожрут нас заживо!»
Эта мысль привела меня в такое смятение, что мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не удариться в слепое бегство, и следующей мыслью стала горячая просьба: «Господи, пронеси!»
— Да поможет нам святой Георгий! — где-то за нашими спинами закричал Уиллард.
Его крик заставил меня вспомнить о моей роли командира и в свою очередь заорать:
— Держаться крепко, парни! Ни шагу назад!
Похоже, жажда крови и желание кратчайшим путём добраться до наших глоток поглотили остатки разума повстанцев, заставив их ринуться всей толпой по узкой дороге, идущей между развалинами домов, на нас. Тяжёлые мечи взметнулись и упали, снова взметнулись, окрашенные кровью, и снова упали. Я успел ударить в третий раз, когда чёрная и вонючая толпа подступила настолько близко, что мне оставалась только одна возможность сражаться — наносить короткие колющие удары, отражая ответные удары щитом. Пусть они были слабы от голода и вместо доспехов носили лохмотья, а в руках вместо настоящего оружия держали обломки кос, но их презрение к смерти и жажда крови компенсировали это. Оглушённый лязгом и скрежетом железа, криками и стонами, пропитанный потом и смрадом давно немытых тел, я перестал ощущать себя человеком, превратившись в такого же, как и они, зверя. Вспыхнувшее желание убивать, рвать их на части было настолько сильно, что я не мог просто инертно защищаться — мне хотелось рубить их неистово, чувствовать, как под лезвием хрустит кость, как эти помойные крысы захлёбываются собственным криком и кровью.
