Собаки, услышав команду, рыча, стали рваться со сворок. Два псаря в тёмно-коричневых кафтанах, с трудом сдерживая их, бросали вопросительные взгляды на своих хозяев. У молодого дворянина при этих криках с губ медленно сползла улыбка, а вместо неё на лице проступило удивление. Он явно ничего не понимал. Зато другой приятель Уильяма Вернея, с цепким взглядом, похоже, всё понял, но решил пока остаться в стороне.
А Верней, что называется, закусил удила. Привстав на стременах, он обернулся к телохранителям и скомандовал:
— Взять их! Ату!
— Ату их! — подхватили его крик полупьяные лизоблюды. — Ату!
Солдаты нерешительно тронули лошадей, всё ещё не понимая, что это: пьяная шутка или действительно приказ к атаке, но все их сомнения разрешил один из них, телохранитель Вернея, сопровождавший его в той поездке. Он узнал меня с первой секунды, и теперь ему, словно злобному псу, рвущемуся с поводка, не хватало только команды хозяина, а получив её, он не стал долго думать и, выхватив меч, послал лошадь вскачь. Остальные солдаты, выхватив мечи, помчались следом за ним. В тот момент, когда воины пришпорили лошадей, с лица Вернея начала исчезать злобная ухмылка, потом я увидел, как округлились от испуга глаза молодого дворянина, а на лицах солдат проступила растерянность. Все они вдруг увидели смерть, сидевшую в каждом из четырёх арбалетных болтов, направленных на них. До этого момента все могли видеть только два арбалета, разряжённых и висевших у лук сёдел. Мой и Джеффри. Кто из них мог предположить, что у слуг этого дворянина окажется дорогое оружие, но что ещё хуже, взведённое и готовое к бою?
— Стреляй! — заорал я.
Арбалетные стрелы с тяжёлым гулом ввинтились в воздух. Телохранитель Вернея умер первым, вылетев из седла с болтом в глазнице, скакавший рядом с ним солдат орал диким голосом, со стрелой в плече. Мчавшийся следом за ними воин, получив болт в грудь, покачнулся, выронил меч и стал слепо хвататься за гриву лошади, пытаясь удержаться на ней. Четвёртая стрела попала в лошадь. Конь истошно заржал, споткнулся и рухнул на землю. Наёмник, за секунду до того, как упал конь, успел высвободить ноги из стремян и выбросить своё тело из седла, но упал неудачно, прямо под копыта другой, набегавшей сзади лошади. Дикий вопль, полный животной боли, вырвавшийся из его груди, уже в следующую секунду оборвался, перейдя в булькающий хрип. К двум оставшимся солдатам, выхватив мечи, бросились Джеффри и Ляо. Воздух наполнился хриплыми криками, лязгом железа и звоном мечей. Двое из трёх егерей, до этого только наблюдавшие за схваткой, сделали попытку выправить положение, схватившись за луки. Но едва самый быстрый из них натянул тетиву, как получил арбалетный болт и с коротким стоном упал лицом в лошадиную гриву. Второй решил не искушать судьбу и опустил лук. Искусный выстрел был сделан Хью, подтвердившим своё мастерство арбалетчика. Он, как никто другой, сразу понял преимущество рычага для натяжения тетивы и за прошедшую неделю основательно набил руку в работе с «козьей ножкой». Двое последних наёмников, теснимые моими людьми, сообразив, что помощи ждать больше неоткуда, бросили мечи на землю и сдались на милость победителя.
Когда короткий бой закончился, наступил мой черёд выйти на сцену. Верней, как заворожённый, смотрел на агонию умирающего солдата, раздавленного лошадью. Из груди воина рвались булькающие хрипы, а тело мелко подёргивалось в такт бьющей из горла алой струе. Не спуская глаз с Вернея, я вытащил меч из ножен и дёрнул поводья. Конь шагом пошёл вперёд, осторожно обходя убитых и раненых. Испуганно заржала лошадь, кося налившимся кровью глазом на свесившееся мёртвое тело седока, а за ней следом жалобно заскулили собаки. Они больше не рвались с поводков, а жались к ногам псарей, которые выглядели не лучше них, разве что не выли от страха. Нервное ржание лошади и скулёж псов словно разбудили Вернея. Он поднял глаза. Увидел меня, медленно приближавшегося к нему, и на его лице появилось жалкое и растерянное выражение.
Какая-то часть меня глумилась над его беспомощностью и страхом, и всё равно ей было этого мало, ей хотелось, чтобы тот боялся ещё больше. Уильям Верней должен был сейчас визжать от страха. Я смотрел на его всё более бледневшее лицо, наливаясь ненавистью и упиваясь чужим страхом. Ненависть была тяжёлой, она застилала глаза багровым туманом, заставляла забыть обо всём на свете, кроме жгучего и вместе с тем сладостного чувства мести. Когда она заполнила меня до краёв и я почувствовал, что рука моя не дрогнет, я занёс меч для удара. Несколько мгновений Верней, не отрываясь, смотрел на него, а затем с искажённым от страха лицом рванул поводья, разворачивая коня. Но я быстро его настиг. Клокотавшая во мне ярость, смешавшись с диким азартом охотника, вылилась в торжествующем вопле, заставив Вернея повернуть ко мне лицо. Там не было ничего человеческого, только один животный страх. Мой меч уже был готов опуститься на его голову, но чувство гадливости при виде столь открытого проявления страха не дало мне так просто его убить.
