Выдержал паузу. Посмотрел на противников. Все они не очень хорошо выглядели, но даже в этом состоянии на их лицах чётко проступал еле сдерживаемый гнев. В их понимании я был разбойником без чести и совести, а моя попытка объясниться с ними выглядела подлой уловкой негодяя. Ярким примером их отношения ко мне стал один из рыцарей, который встретил мои слова кривой усмешкой, сделал несколько шагов к бьющейся на земле лошади, сломавшей ногу, и одним быстрым росчерком кинжала перерезал ей горло. Затем выпрямился и, ткнув в мою сторону окровавленным кинжалом, зло закричал:
— Подлый негодяй! У тебя не хватает духу встретить опасность лицом к лицу, как настоящий мужчина! Трус! Я вызываю тебя…
Не дав ему договорить, я, в свою очередь, заорал на него, захлёбываясь охватившей меня злобой:
— Слушай, ты, рыцарь недоделанный! Вас сколько приехало?! А?! Сколько?! Двадцать человек! Два десятка против шестерых! И ты после этого смеешь обвинять меня в трусости?! Вместе с выкупом каждый имел возможность прислать мне вызов на поединок, но вы предпочли этого не делать! Почему?!
— Кто ты такой, чтобы посылать тебе вызов?! Кто?! Грязный пёс! Разбойничье отродье!
Чем больше рыцарь взвинчивал себя, тем спокойнее становился я.
— Вот благодаря подобным словам я считаю, что ваши действия являются объявлением мне войны, а засадой я просто уравнивал наши шансы! Надеюсь, теперь вы это поняли? А раз поняли, то я готов принять вызов на поединок от любого из вас! Клянусь, бой будет честным!
— Не будет тебе боя! Я убью тебя, как бешеного пса!
Разъярённый до предела воин отбросил кинжал и выхватил меч. Он уже был готов броситься на меня, как ему преградил дорогу другой рыцарь:
— Подождите, сэр! Насколько я понимаю, господа, этот человек пытается объяснить нам, почему он так сделал. Я правильно вас понял?
Этот вопрос был обращён ко мне. Его задал рыцарь, поднявшийся с земли последним. Он уже успел снять шлем, и теперь я мог видеть его лицо. Он был среднего роста, широкоплечий, с длинными руками и отличался крепким телосложением человека, привыкшего переносить суровые лишения на войне. Длинные тёмные волосы, правильное лицо с большими голубыми глазами, чётко очерченный рот — все его черты дышали смелостью и прямотой.
— Вы правильно поняли меня, сэр! Я использовал подобный способ, чтобы уравновесить наши силы и тем самым получить возможность высказаться!
— Да он подлый трус! Он прикрывается словами, потому…
— Сэр Джон, умерьте свой пыл! — воскликнул до этого молчавший третий рыцарь. — Как мне кажется, за всем этим кроется нечто большее, чем нам рассказали граф и Макуорт. Я согласен выслушать вас!
— Хм! Странный способ, так же как и необычны твои слова! Говори! — поддержал его второй рыцарь.
Я быстро сообразил, о чём рассказывать, учитывая сделанный мною вчера намёк графу де Горафу о некоем любовном треугольнике. Оставалось снабдить деталями эту романтическую историю. Приехав в город и встретив Джейн, молодой человек влюбился в неё с первого взгляда. Она молодая и скромная девушка. Не успела их любовь хоть как-то проявиться, как в их отношения вмешался грязный развратник Верней…
По мере моего рассказа негодование с лиц преследователей исчезало, уступая место вниманию и спокойствию. Я специально горячился, выставляя свои чувства напоказ. И они поверили в мои простые и наивные слова. Да и не могли они не поверить, так как были воспитаны на любовных балладах и романтических историях, к тому же все они прекрасно знали, что собой представлял Верней.
— …Рассказ о моей несчастной любви закончен! Теперь вам судить, прав я или нет.
Мнение большинства оказалось на моей стороне, несмотря на пролитую кровь.
В этом краю у меня осталось несколько заклятых врагов, но я уже понял, что пролитая тобою кровь и враги такая же принадлежность этого мира, как в будущем водительское удостоверение. Есть не у каждого, но встречается довольно часто.
На то время, пока я залечивал раны, Лю взял на себя обязанности моего личного врача. При этом он не только лечил, но и развлекал меня историями из своей жизни. Помимо его основных талантов у него оказался дар рассказчика. Никогда раньше не слышал, что можно так увлекательно рассказывать о жизни обычных людей. Да что говорить обо мне, когда даже Джеффри, считавший китайцев людьми второго сорта, нередко присаживался в уголке и слушал, затаив дыхание. Лю играл голосом, перебирая интонации, меняя тон, а иногда включал мимику; всё это у него выходило настолько органично, что я поневоле ловил себя на том, что сопереживаю тому или иному герою повествования. Его рассказы, переплетаясь между собой, поведали мне не только об истории трёх братьев, но и осветили некоторые стороны жизни средневекового Китая.
