В нашей стране в те годы царили всевластие и произвол тайной полиции, поощрение доносительства, казни по первому доносу, без надлежащего расследования и суда, усиление цензуры. Был даже издан специальный указ, особо поощрявший слежку и доносительство. И люди доносили, но не потому, что были столь низки душой, а в большей степени из-за того, что наказание за недоносительство было такое же, как и за само преступление. Тайная полиция императора, или, как её называли, «стражи в парчовых халатах», представляла собой организацию хладнокровных и безжалостных убийц. Когда они появлялись, с ними приходила смерть. Никто из жителей Поднебесной, какой бы он властью ни обладал, не чувствовал себя спокойным и защищённым. Тысячи людей были подвержены пыткам и убиты из-за ложных доносов. А тут ещё пошла волна преследования писателей. Указом сына Неба было запрещено употреблять в именах и письменной речи целый ряд иероглифов. Виновных кастрировали или просто рубили пальцы на руках, чтобы не могли держать кисточки для письма, а авторов неугодных книг, пьес или стихов сжигали, обмотав свитками их произведений. В это самое время я решил попробовать себя в литературе. Написал небольшую пьесу и около трёх десятков стихотворений. Только для себя. Но однажды, будучи приглашённым на банкет по случаю нового назначения моего коллеги, выпил лишнего и случайно сболтнул о своём пристрастии, а через день в мой дом ворвались люди из тайной полиции. Произведя обыск, они нашли свитки с моими рукописями. Две недели просидел я в тюрьме, трясясь в ожидании приговора. Потом меня вызвали к следователю, и тот показал мне новый донос, в котором меня уже обвиняли во взимании взяток с купцов. Если раньше я ещё мог надеяться, что благодаря моим талантам и успехам на работе отделаюсь штрафом или, в крайнем случае, выгонят со службы, то теперь меня ожидала казнь. К взяточникам у закона в нашей стране нет милосердия. Когда следователь сказал, что меня, возможно, ждёт «линчи», я упал в обморок. Может, он хотел меня попугать…
— А «линчи» это как? — Джеффри, как сын своего века, тоже проявил себя, заёрзал в своём углу в нетерпеливом ожидании рассказа о пытке.
— Это когда преступника привязывают к деревянному кресту и начинают резать на части. В зависимости от вины и приговора суда. Могут разрезать на сто двадцать частей, а могут — на двадцать четыре части. Если судья посчитает, что есть смягчающие вину обстоятельства, преступника могут разрезать только на восемь кусков.
— А на пятьсот кусков у вас тоже режут?
— Самая длинная пытка, мой господин, предполагает разрезание тела преступника на три тысячи кусков.
— Е-моё! Ну и живодёры у вас там, в Поднебесной. Продолжай.
— Ещё через неделю в нашу камеру пришёл надзиратель и сказал, что меня и ещё несколько преступников перевозят в другой город. Мне уже было всё равно. За эти несколько недель я умирал десятки раз и впал в состояние странного полусна. Ел и пил, не замечая, ни что ем, ни что пью. Спать по-настоящему не мог. Только засну, как тут же просыпаюсь с криком. Снилось одно и то же: палач с клещами, готовящийся рвать меня на куски. Этот месяц можно просто вычеркнуть из моей жизни. Зато хорошо помню день, когда нас вывели из вонючей и душной камеры, и я впервые за столько времени вдохнул свежего воздуха. Мне до боли захотелось жить. Так сильно, что я даже не могу передать своё чувство словами. Затем нас посадили в бамбуковые клетки, стоящие на возах. А через два дня после отъезда на наш караван был совершён налёт. Главарём банды, совершившей нападение, по воле судьбы, оказался мой брат Ляо. Его люди были не просто бандой отверженных, они практически представляли собой военный отряд. Ляо, сам по себе бесстрашный воин и бывший офицер, сумел поддерживать дисциплину почти на армейском уровне, к тому же большинство его людей были бывшими солдатами и мастерами ушу. Да и налёт был не просто грабежом на большой дороге, а заранее организованным нападением. Дело в том, что среди перевозимых заключённых было двое разбойников из банды Ляо, которых он поклялся освободить. Ища среди заключённых своих людей, он нашёл меня. Так мы встретились. Брат уговаривал меня остаться с ним, но как только я почувствовал себя свободным, сразу решил — уеду из Поднебесной, так как больше уже не мог бояться. Может, всё дело в том, что я привык к тонкому созерцанию жизни. Меня больше привлекала литература, поэзия, игра на музыкальных инструментах. Я научился красиво выражать свои мысли, искусно льстить, а также дарить нужным людям ценные для них подарки. Мне нравилось учиться и учить. Нравилось сидеть в тихом тенистом садике, среди красивых цветов, и слушать, как поют птицы. Я не хотел быть другим. Не хотел всю жизнь днём скрывать своё лицо, а ночью просыпаться в холодном поту. Это не моё. Я не Ляо и не Чжан. У одного прямая и простая душа, у другого — грубая и жёсткая натура. Они могут терпеть невзгоды и лишения, а я — человек душевно ранимый. Мне требуется почёт, уважение и внимание. В этом моя жизнь! В этом я сам!
