С криками: «Святой Георгий!» — примчались конники во главе с Робертом Манфреем. Всадники в кольчугах врубились в передние ряды французов, разя мечами направо и налево. Мощные кони, обученные для такого побоища, топтали живых и мёртвых, а всадники кололи копьями и рубили мечами пеших. Залп французских арбалетчиков нисколько не поколебал воинственный порыв конницы, даже наоборот, некоторые воины, прорубившись сквозь ряды врага, взлетали на берег и там поодиночке схватывались с конными французами. Всадники хорошо проредили ряды французских латников, тем самым облегчив и мне жизнь. Не успел атаковавший меня французский рыцарь отвлечься на всадника, как я, оставшись один на один с лучником, изловчился и рубанул его мечом. Тот сумел подставить свой клинок, но сила удара была такова, что лёгкое лезвие было отброшено, и мой тяжёлый меч врезался в шею лучнику. Отскочив, француз попытался зажать рану, но тут его колени подогнулись, и он рухнул лицом на песок. Французский рыцарь, отбив меч всадника, ударил топором, но попал в подставленный щит, затем дико взревел и обрушил топор на бедное животное. Жеребец встал на дыбы, сбросив седока, и сам рухнул на бок. Французский рыцарь уже занёс свою секиру над беспомощным воином, но тут я вырос у него за спиной. Всю свою злобу на человека, который так старательно пытался меня убить, я вложил в свой удар. Этот удар по шлему был так силён, что мой клинок с треском сломался. Рыцарь пошатнулся, сделал попытку развернуться ко мне лицом, но, не закончив поворота, рухнул боком на старавшегося выбраться из-под коня нашего латника.
Враг дрогнул. Это произошло внезапно. Только что обе стороны, полные злости и боли, резали друг друга в тесной кровавой схватке, и вот уже французы бегут. Я даже сразу не понял, что происходит. Просто стоял, оглушённый рёвом, казалось, несущимся со всех сторон:
— Святой Георгий!!!
Никогда до этого момента я не ощущал себя англичанином, но тут почувствовал себя частичкой английского воинства, и сердце загорелось жаром воинственного духа древних англо-норманнов. Скинув с плеч усталость, как скидывают плащ, я подхватил с земли чей-то меч и устремился вперёд. Кто-то прокричал: «Бейте их! Убивайте! Пленных не брать!» — и мы, окровавленные и промокшие, уставшие и озлобленные, взбегали на берег и рубили французов, не обращая внимания ни на их мольбы, ни на протягиваемые вперёд рукоятью мечи.
Когда читаешь или видишь сражение со стороны, в тебе нет и не может быть бури чувств, какую испытывает каждый человек, участвующий в массовой бойне. Битва — это сила, воля, вера и ещё целая куча тончайших оттенков одной человеческой души, помноженной на количество их в отряде, сумевшем прорвать оборону. Ярость, страх, боль — именно они являются двигателями победы или поражения. Крики, усилие, с которым ты вонзаешь клинок в тело врага, беспомощность раненого на поле боя — тоже составляющие битвы. И какой полководец может учесть всё это? В хаосе боя всё сводится к бездумным движениям, уклонам и рывкам вперёд, вбок, назад, грохоту и лязганью, режущим ухо крикам и хрипам. Всё вокруг смазанное, нечёткое, кроме тебя самого и твоих ощущений. Страх заставляет тебя напрягать силы, отбивая клинок противника, ярость — рубить врага. Всем правят инстинкт и рефлексы — времени думать просто нет.
Всё это я прочувствовал и понял потом, когда смог снова начать нормально думать, а сейчас просто лежал на траве, разбросав руки и ноги. Я настолько вымотался за этот бой, что у меня не хватило бы сил даже на то, чтобы прихлопнуть комара. Каждая клеточка тела, каждая мышца были настолько налиты усталостью, что я не мог пошевелить даже пальцем, только грудь ходила ходуном. В то же время я был рад, доволен и счастлив, так как был жив, не ранен, а главное, не струсил в своём первом бою.
Такое состояние было не только у меня. На захваченном нами берегу вперемежку с мёртвыми лежали десятка два живых, таких же, как и я, обессиленных и расслабленных воинов, дышавших наподобие рыб, выброшенных из воды. Другие, у кого остались силы или было больше жадности, старательно обирали трупы, собирали оружие и доспехи, сгоняли в кучу немногочисленных пленных и добивали раненых.
Когда я, придя в себя, уже сидел на земле и тщательно вытирал клинок от крови, подошёл Ляо. Радостно скаля зубы, начал восторженно что-то говорить, но, спохватившись, резко замолк. Опустив на землю мешок и свёрток с оружием, посмотрел на меня, как бы спрашивая: показать? Я отрицательно покачал головой. Вторым пришёл, прихрамывая, Хью. Ему не повезло. В схватке с всадником он рубанул по лошади, а та возьми и завались вместе с французом на него. Так бедняга и пролежал всю вторую половину битвы, пока солдаты не откликнулись на его зов и не вытащили из-под лошади.
— Джеффри видел?
— Да, господин. Он там с каким-то французом возился.
— Что значит, возился? — спросил я и тут же с удивлением увидел приближавшегося к нам телохранителя, который тащил на себе раненого француза.
Я просто не поверил своим глазам.
