Мы готовили этот приветственный концерт больше месяца, но сам размах действия все еще поражал меня. Возможно, все казалось более впечатляющим в свете сотен свечей, или ликующая аудитория придала выступлению определенный блеск, не знаю, но благодаря какой-то магии в воздухе все прошло хорошо. Никто не опоздал и не попал в неприятности, никто не упал со сцены. Если кто-то и сфальшивил, то, несмотря на это, все прозвучало правильно, ведь музыканты играли с поразительной уверенностью.
Убедительность – секрет выступления. Правильная нота, сыгранная неуверенно, звучит плохо, но если играешь смело, никто не станет задавать вопросов. Кто-то верит, что в искусстве есть правда – а я верю, что начинает волновать то, как исполнение похоже на ложь. Возможно, ложь сама по себе – вид искусства. Я думала об этом больше, чем нужно.
Ардмагар сидел в первых рядах по центру, перед выступающими на сцене. В его ясном взгляде искрился интерес. Я наблюдала за ним из-за занавеса во время соло Гунтарда на гобое[26], пытаясь сопоставить его взгляд сейчас с тем, что видела во время лекции в Главном Гнезде. Для кого-то настолько уверенного в токсичности человеческих эмоций он явно наслаждался происходящим.
Глиссельда сидела рядом с Комонотом как украшение, ее мать расположилась с другой стороны от генерала. Я видела королеву, даму Окра и Виридиуса, но не находила Киггза, пока не посмотрела в глубь зала. Он стоял в дальней части помещения и контролировал стражу, одним глазом следя за выступлением, а другим – за порядком. Судя по выражению его лица, это была изнурительная работа.
Себя я не включила в программу. Я занималась тем, что напоминала приготовиться к выходу следующим исполнителям и слушала их выступления из-за кулис.
Во время квартета свирели я заметила, что следующий выступающий до сих пор не подошел. Я заглянула в расписание: следующий – Ларс. Он должен был играть на биниу, маленьком, более простом варианте волынки. Мое сердце упало. Сегодня я не видела Ларса, даже мельком. Я прошлась по залу, заглядывая через занавески комнат, которые оборудовали под гримерные.
Честно говоря, планировалось, что комнаты будут использоваться для разогрева, а не переодевания. Но при видя меня один из игроков на лютне закричал так, словно нашел квига в кровати.
Из комнаты дальше по коридору раздавались напряженные голоса. Я осторожно приблизилась, не желая снова кого-то поставить в неловкое положение, и узнала в одном из голосов Ларса. Я протянула руку к занавеске, но засомневалась. Голос Ларса был сердитым, и разговор шел на самсамийском. Я подошла поближе, усиленно прислушиваясь и позволяя моему уху привыкнуть. Мой самсамийский уже заржавел, и я не знала его достаточно хорошо.
Второй голос принадлежал, как ни удивительно, графу Апсиге. Я поняла «ты преследуешь меня!», но и только.
Ларс яростно отрицал это:
– Никогда! – А потом, – я здесь… – что-то неясное, – из-за механизма и той флейты. – Ах да. Он же слышал меня издалека на похоронах.
Джозеф много ругался, фраза «безумная флейта» показалась мне особенно забавной. Ботинки Джозефа стучали, пока он вышагивал по комнате. Его голос стал умоляющим.
– Никто не должен узнать, что ты!
– А ты?.. – спросил Ларс. – Что ты сделаешь, если они узнают, что
Джозеф пролаял что-то непонятное, затем послышался глухой удар и треск. Я резко отвела занавес в сторону. Граф стоял ко мне спиной. Ларс растянулся на полу среди чехлов с инструментами. Джозеф повернулся на звук открывшейся занавески и вдавил меня в стену. Мы стояли, на мгновение застыв: он прижимал меня к стене, тяжело дыша, а я пыталась восстановить дыхание, которое сбилось при этом маневре.
Внезапно он отпустил меня и начал тянуть за кружевные манжеты, принося извинения:
– Я же сказал вам не общаться с ним! Что нужно сказать, чтобы вы поняли, что он опасен?
– Это вы опасны.
Его лицо помрачнело.
– Учительница музыки, я просто…
– Били моего дудочника? Швырнули меня об стену? – Я покачала головой. – Вы исключены из программы. Берите свой альт и уходите.
Он пробежался дрожащей рукой по светлым волосам:
– Вы не серьезно.
– Если хотите, я приведу Люсиана Киггза, и вы объясните все ему.
Граф Джозеф прошел мимо меня, ткнув меня в живот локтем и яростно задернув занавеску. Он оставил свой альт. Я не собиралась окликать его, чтобы он забрал инструмент.
Я повернулась к Ларсу, который поднимался на ноги. Он избегал моего взгляда, явно такой же испуганный, как и Джозеф, полагая, что я услышала нечто лишнее. Я была готова все ему рассказать, когда услышала Гунтарда в коридоре.
– Госпожа Серафина! Ваш концерт разваливается!
Я откинула занавес.
– Что?
– Ну, еще нет, – защищаясь, ответил Гунтард, теребя пуговицы на камзоле, – но свирели почти закончили, и никого дальше, а вас нигде нет.
Ларс схватил свой инструмент и пронесся мимо меня, по ступеням, за кулисы.
Гунтард ухмыльнулся.
