– Надеюсь, это улучшило вам настроение! – сказал он, глядя на меня и хлопая глазами. – Я думал, что вы здесь чем-то занимались за закрытыми занавесками. Настраивали лютни друг друга, как говорится. Практиковали полифонию. Играли на крумхорне[27].
– Так ты флиртуешь с Виридиусом? – спросила я. – Убирайся отсюда!
Он побежал по коридору, смеясь. Повернулся, чтобы сказать что-то напоследок, но в этот самый момент прогремел взрыв. Его сила отбросила меня на шаг назад.
Это был Ларс. Он не играл на биниу.
На мгновение у меня промелькнула мысль, что он каким-то образом принес мегагармониум с собой, но нет, он играл на самсамийских военных дудках, самых больших и мощных из семьи волынок. Самсамийские горцы придумали этот инструмент для устрашения других горных народов. Казалось, словно гора потрясала кулаком, грозя врагам на другом конце долины – так он звучал. Эти дудки были созданы для использования вне помещения. Звук наполнил каждую трещинку зала. Я подняла взгляд, сжавшись, ожидая, что штукатурка начнет сыпаться с потолка.
Казалось, что кто-то забивал гвозди в уши.
Раздраженная, я кинулась за кулисы. Не думая – даже не закрывая глаза и не заходя в сад, – я потянулась к воображаемой руке Громогласа. «Ты должен был играть на биниу! Это слишком громко!»
Внезапно Ларс остановился. С силой ударила тишина, шоковая волна облегчения, но он еще не закончил. Он просто остановился, чтобы прокричать:
– Мне нравится, когда громко!
Бушующие дудки снова вернулись к какофонии, но послышались обрывки смеха и аплодисментов, словно это заявление привнесло в выступление юмористическую ноту или, по крайней мере, смысл. «Здоровяку нравится погромче! Да!» Но я не могла оставаться на месте, и не потому, что гвозди снова втыкались в мои барабанные перепонки. Я побежала по проходу обратно в раздевалку, откуда пришла.
К счастью, там никого не было. Я опустилась на пол, прижимая руку ко рту.
Ларс ответил мне. Я связалась с ним с помощью мысли – ни сада, ни медитации, ни аватара. Жутковато было встретиться со своими гротесками в настоящей жизни, но это оказалось еще хуже.
Или волнительнее. Этого я не могла определить.
На расстоянии он звучал хорошо. Мне нравилось все больше с каждым новым шагом, разделяющим нас, – то есть пропорционально уменьшению громкости звука. Я прислонилась головой к стене и слушала, пока он не закончил, отстукивая пальцами ритм «Неловкого любовника» и «Нерешительной девушки». Аплодисменты были неуверенными, словно аудитория не хотела хлопками портить приятную тишину.
Началось новое соло. Осталось всего три выступления перед большим финалом, дворцовый хор будет петь страстную аранжировку Виридиуса «Зеркальный гимн». Я должна была дирижировать. Я заставила себя подняться на ноги. Эти никчемные хористы нуждались в предупреждении как можно раньше. Я откинула занавеску и наткнулась на твердую стену.
Этой стеной был Ларс.
– Услышать музыку в голове – это одно, – сказал он дрожащим голосом. Он ступил вперед, оттесняя меня обратно в маленькую комнату. – Но это… это был твой голос!
– Знаю, – сказала я. – Я не хотела.
– Почему это произошло?
Его короткие волосы встали дыбом, как щетина кабана, а ноздри раздувались. Он сложил руки на груди, словно не собирался двигаться, пока я не объясню все доступно. Я сказала:
– Я должна… кое-что показать тебе. – Я надеялась, что комната была достаточно освещенной для того, чтобы он заметил сияние моей чешуи.
И все-таки я была напугана. Мое откровение даме Окра прошло не так, как я ожидала. Я понятия не имела, как отреагирует Ларс. А у этой комнаты даже не было настоящей двери. Гунтард мог засунуть голову через занавеску. Кто угодно мог.
Ларс смотрел сурово, словно приготовился к защите. Да, так и было: он считал, что я собираюсь сделать ему предложение. Выражение его лица было отсутствующим, словно он повторял речь в своей голове, чтобы нежно разочаровать меня, когда я сниму одежду. «Прости, Серафина, мне не нравятся граусляйн, которые лезут в мою голову».
Или: «
Эта шутка не была смешной, но она придала мне смелости развязать и закатать рукав.
На три секунды он замер, а затем с нежностью потянулся к моей руке, почти с благоговением, аккуратно удерживая ее в своих больших ладонях, проследил пальцем вниз изогнутую ленту чешуи.
– Ах, – он вздохнул, – теперь у всего появился смысл.
Хотела бы я разделить это чувство, хотела так сильно, что слезы покатились по моим щекам. Его лицо снова потемнело. Я подумала, что он разозлился, но, когда он крепко обнял меня, поняла, что это было желание защитить. Мы стояли так долгое время. Спасибо Небесам, никто не вошел. Мы дали бы пищу дворцовым сплетникам на месяцы вперед.
Прохожий не услышал бы слова, которые крупный, одетый в черное мужчина шептал мне на ухо: «Сестерляйн!»
Маленькая сестра.
