– Вы назвали себя любопытной. Любопытными обычно бывают дети трех святых. Смотрите. – Он извлек из-под камзола серебряный медальон на цепочке; на поверхности его сверкнули отблески свечей. – Моя святая – Клэр, заступница проницательных. Но вы, кажется, тайнами не интересуетесь, а для святого Виллибальда недостаточно общительны. Я бы поставил на святую Капити – жизнь разума!
Я уставилась на него в изумлении. Вообще-то, мой псалтырь раскрылся на святой Йиртрудис, еретичке, но святая Капити была официальной заменой. Почти в точку.
– Как вы…
– Я стараюсь быть наблюдательным. Мы оба с Сельдой заметили, что вы умны.
От бесконечного подъема мне уже было жарко, но от этого напоминания о том, какой у него острый взгляд, вдруг стало холодно. Нужно держаться осторожней. Несмотря на его дружелюбие, мы с принцем друзьями быть не могли. Мне слишком многое приходилось скрывать, а он по натуре не мог не докапываться до правды.
Правая рука пробралась под повязки на левом рукаве и принялась теребить чешую на запястье. Вот именно такие бессознательные жесты он обязательно заметит; я заставила себя перестать.
Киггс спросил меня об отце; я ответила что-то расплывчатое. Он поинтересовался моим мнением о педагогических способностях леди Коронги; я вежливо выразила некоторую тревогу. Он добавил собственное мнение по этому вопросу в прямых и нелицеприятных выражениях; я распространяться не стала.
Уклон сгладился, и вскоре мы вошли в ворота замка Оризон. Стража отдала честь, Киггс кивнул в ответ. Я потихоньку начала расслабляться; мы почти дошли, и допрос наверняка скоро должен был кончиться. Хрустя гравием, в молчании пересекли каменный двор. На ступеньках Киггс помедлил и с улыбкой повернулся ко мне.
– Ваша мать, должно быть, была очень музыкальной.
Коробка с материнскими воспоминаниями у меня в голове тошнотворно звякнула, словно хотела ему ответить. Я попыталась отделаться реверансом. Вышло неловко: я так стиснула руками пояс, что едва сумела согнуться.
– Ее звали Амалин Дуканахан, правильно? – спросил он, вглядываясь в мое лицо. – Я кое-что разведал о ней, когда был помладше – настолько меня заинтриговал таинственный первый брак вашего отца, о котором никто не слышал, пока вы не появились, будто чертик из табакерки, на его второй свадьбе. Я там был. И слышал, как вы пели.
Все во мне заледенело, кроме бешено колотящегося сердца и коробки с воспоминаниями, которая брыкалась, будто новорожденный олененок.
– Это была первая в моей жизни тайна, которая требовала отгадки: кто эта поющая девочка и почему советник Домбей так смутился, когда она появилась? – произнес он задумчиво, глядя в никуда. Потом беззвучно рассмеялся – смех облачком повис в морозном воздухе – и покачал головой, удивляясь своему детскому любопытству. —
У меня просто навязчивая идея была, так хотелось доискаться правды. Быть может, я надеялся, что вы – такой же незаконный ребенок, как и я, но нет, все документы оказались в порядке. Поздравляю!
Конечно, все было в идеальном порядке; мой отец, объятый паранойей, не упустил ни одной детали – брачный договор, свидетельства о рождении и смерти, письма, расписки…
– Вы ездили в провинцию Дукана? – спросил Киггс ни с того ни с сего.
– Зачем? – Нить разговора от меня ускользнула.
Я чувствовала себя, как заряженный арбалет: каждое его слово натягивало тетиву все туже и туже.
– Посмотреть на ее камень. Ваш отец заказал очень красивый. Я сам не ездил, – добавил он поспешно. – Мне было девять. У кого-то из свиты дяди Руфуса были родственники в Траубридже, я его попросил зарисовать. Если хотите, поищу у себя рисунок.
Никакого ответа я дать не сумела. Меня охватил такой ужас от мысли, что он исследовал историю моей семьи, что страшно было раскрыть рот. Насколько близко он подобрался? Я была взведена до предела, до опасной черты. Пришлось достать из загашника единственный белый флаг:
– Я бы не хотела говорить о своей матери. Простите, пожалуйста.
Он озабоченно нахмурился; ему было ясно, что я расстроилась, но непонятн, почему. Догадка его оказалась противоположна действительности:
– Жаль, что она покинула вас так рано. Моя тоже. Но все было не зря. Она оставила вам чудесное наследство!
Наследство? На руке, на поясе, россыпью воспоминаний в голове? Мое наследство – кошмарная грохочущая коробка, готовая распахнуться в любую секунду?
– Она подарила вам умение затрагивать людские души, – сказал он мягко. – Каково это – быть такой талантливой?
– А каково это – быть бастардом?
Как только слова сорвались с моих губ, я в ужасе захлопнула рот рукой. Выстрел был неизбежен, но я не подозревала, что арбалет окажется заряжен именно этой стрелой, словно специально подобранной для того, чтобы ранить его как можно сильнее. Выходит, я подсознательно изучала его, приберегая свои открытия, будто боевые снаряды?
Его лицо снова оказалось наглухо скрыто маской.
В один момент он превратился в совершенного незнакомца, взгляд стал далек и холоден. Даже осанка изменилась, стала оборонительной. Я отшатнулась, словно он меня толкнул.
