Лель в тот вечер написал в дневнике: «Огромный для меня день. С детства я ощущал своё одиночество в толпе. Ребёнком я смотрел на взрослых, удивляясь тому, что их глаза безжизненны, словно засыпаны пеплом. Почему? Человек прошёл через тридцать, пятьдесят лет жизни, и его взгляд угас… Он едет в метро, держит за руку своего же ребёнка, смотрящего на мир всё ещё живыми глазами, а у него самого на лице тоска и скука. Не боязнь смерти, а боязнь медленного умирания всегда жила в моей душе. Воянинов объяснял, что по-настоящему живы только великие, а остальные так и не родились. Он пробудил в нас честолюбие. Он, безусловно, умён, но его методы часто внушали мне отвращение.
Но Константин Сергеевич показал мне дорогу духовного героизма. Уже год я иду по его пути. И вот наконец – медитация, рывок и первая настоящая победа. Муза говорила со мной! Сколь редки мы, избранные…»
Наина Генриховна и так имела в Москве достаточно подопечных. И всё-таки она взялась за Леля – прежде всего чтобы развлечься, но также и потому, что он был связан с Демидиным.
Наина Генриховна пригласила к себе Демидина.
– Хотела расспросить вас о Леле, – сказала она. – Что он за человек?
– Талантлив, самовлюблён, – сказал Демидин. – Если ему повезёт, талант вытеснит честолюбие и из него получится что-нибудь стоящее.
– А если не повезёт, честолюбие вытеснит в нём талант… – задумчиво сказала Наина Генриховна. – Что вы думаете о его бывшем учителе?
– О Воянинове? Отвратительный тип, – сказал Демидин. – По-моему, Воянинов – жулик.
Наина Генриховна засмеялась.
– Ревнуете? Вы ведь и сами обманывали древлян.
– Воянинов себя обожествляет, – сказал Демидин. – Когда это понимаешь, всё встаёт на свои места. Вокруг него пасутся его приближённые – среди них он назначает гениев помельче. Иногда он стравливает их друг с другом. Или изгоняет кого-нибудь и начинает рассказывать о нём гадости остальным. Я точно знаю, что он собирался выгнать Леля, но тот ушёл сам. Воянинов такого перенести не мог, наверняка он хочет Леля вернуть, чтобы потом его с позором выгнать. Откровенно говоря, я и сам не знаю, отчего он мне так противен.
– Ну и шут с ним. Как продвигается работа?
– Я ничего особенно и не делаю, – сказал Демидин.
– А хотели бы? – спросила Наина Генриховна.
– Честно говоря, нет, – признался Демидин. – Не хочу никому вредить.
– Что делать, – сказала Наина Генриховна. – Не мы с вами создавали эту Вселенную. Кого-то поедаешь ты, а кто-то поедает тебя.
Она взглянула на Демидина и неожиданно спросила:
– Хотите взглянуть на своё сердце?
Демидин замер. Время для него приостановилось.
– Да, – хрипло ответил он.
Наина Генриховна подошла к сейфу, открыла его, достала шкатулку и поставила её на стол. На крышке был крошечный портрет женщины.
– Фамильная шкатулка Григория Илларионовича, – сказала она медля.
– Открывайте, – попросил Демидин.
Она приоткрыла крышку, внимательно наблюдая за ним. Он разом наклонился к шкатулке, словно хотел нырнуть в неё, и его лицо обласкали блики.
Наина Генриховна приглушила лампу. «Такая красота…» – в который раз подумала она.
– Что вы чувствуете? – спросила она деловым тоном.
Демидин ответил не сразу.
– Там моя суть, – медленно сказал он. – Я таким был в детстве. Но это больше, смелее, чище. Нет, я таким никогда не был… И всё-таки это моя суть.
В его глазах были слёзы.
– Может быть, это что-то вроде гипноза? – спросила она. – Вы же учёный.
Демидин с трудом оторвал взгляд от сердца.
– Не думаю, что я смог бы его исследовать.
Он замолчал, не отрывая глаз от шкатулки.
– Возьмём лупу? – предложила Наина Генриховна.
У неё на столе стояла большая лупа на штативе, вроде анатомической.
Демидин вытер лоб.
– Давайте, – неохотно сказал он.
Они склонились над сердцем.
Демидин ожидал увидеть какие-нибудь грани или прожилки – что-нибудь указывающее на то, из чего было сделано сердце. Но сколько он ни приглядывался к деталям, на любом в самом крошечном участке поверхности сердце выглядело цельным. Он ощутил смирение перед этой сложностью. Где-то там жило его стремление к науке – не как желание самоутвердиться, а настоящая, единородная этому сиянию любовь к истине.
– Смотрите, что я недавно пробовала, – как-то слишком громко сказала Наина Генриховна.
Она взяла листок бумаги и осторожно поднесла его уголок к сердцу. Бумага начала обугливаться.
– Интересно, – удивился Демидин.
Он дотронулся до обугленного листка.
– А что, если мы к нему осторожно прикоснёмся иголочкой? – предложила Наина Генриховна. – А вы мне скажете, если что-нибудь почувствуете.
– Только осторожно, – неохотно сказал Демидин.
Наина Генриховна нашла иголку и дала её Константину Сергеевичу.
– Давайте вы сами, – сказала она.
Демидин, затаив дыхание, медленно поднёс иголку к сердцу. Он почувствовал момент прикосновения, но не рукой, а неожиданно шумом и вибрацией во всём теле.
– Осторожно! – сказала Наина Генриховна.
Но он, увлёкшись, надавил сильнее. Из сердца брызнули искры, и его руку отбросило назад.
