Письмо оборвалось. Это были последние строчки на последней странице тетради. Я перелистал несколько других тетрадей. Мама писала каждый день. Иногда всего одну-две строчки: «Пожалуйста, прости меня… Как мне достичь примирения с тобой?.. Я бы отдала что угодно, только бы…» А иногда она исписывала несколько страниц.
Получалось, что мама каждый день писала мне по письму. Я быстро проделал вычисления в уме. За семь лет она написала две тысячи пятьсот пятьдесят пять писем.
Иногда она добавляла небольшой рисунок. Праздничный торт со свечами. Рождественскую елку. Три птички на ветке. Стол, накрытый на троих. Все они были сделаны красным цветом.
Я снова лег. Мама писала, что является величайшей загадкой для самой себя. Я для себя не являлся загадкой. Но может, я просто недостаточно думал об этом?
Я ощущал оцепенение и пустоту. Я лежал и смотрел на вентилятор, свисающий с потолка. Потом встал и отправился в ванную.
Над умывальником было большое зеркало. Я долго стоял перед ним и смотрел на себя.
Темно-красный шрам. Длинный, глубокий, толщиной со спичку. Он тянется от уголка рта почти до уха. Шрам растет вместе со мной. Из года в год, так же как уши, нос, руки и ноги.
Если повернуть голову налево, я не увижу шрама. А если направо, он сразу же бросится в глаза, как обезображенный нос или заячья губа. Возникало ощущение, будто шрам – единственная черта моего лица. Я наклонился к зеркалу и пристально посмотрел на себя. Длинный нос. Темные глаза. Пухлые губы. Шрам. Длинный, уродливый шрам. Казалось, чем дольше я на него смотрю, тем меньше он становится, хотя это было всего лишь моим воображением. Можно хоть всю жизнь смотреть на этот шрам, и он никуда не исчезнет.
Нет Бо Бо без шрама. И никогда не будет. Шрам был моим, однако он не был мной. Он был всего лишь частью меня.
Я думал о двух тысячах пятистах пятидесяти пяти письмах, написанных мамой.
Я думал о часах, днях и неделях, проведенных ею в постели.
Один разрез и много шрамов.
Мой шрам был видимым; мамины – невидимыми.
Я разделся и пустил воду. До этого я редко мылся под душем и никогда не стоял под горячим душем. Во всяком случае, я этого не помню.
Вода текла по моему телу. Я делал душ все горячее и горячее, пока вода не стала обжигать мне плечи.
Зеркало начало покрываться туманом, и мое отражение постепенно скрывалось за молочно-белой завесой, пока не исчезло совсем.
