Не удовлетворять физическую потребность, не думая о предпочтениях и ощущениях партнера, а всецело отдаваться друг другу, объяснять языком тела все то, что не удавалось выразить словами.
Несколько часов спустя я лежала на груди Алика, обводя пальцами его ожоги. Алик в полудреме гладил меня по спине, солнце яростно светило прямо на нас. Жара стояла невыносимая. Мне было страшно говорить что‐либо, не хотелось нарушать идиллию и покой, но тут зазвонил мой телефон. Удивительно, как он смог поймать сигнал! На весь первый этаж кричал рингтон – Kид Кади, «Day’N’Nite».
– Я принесу.
Алик бегом спустился вниз, но, когда вернулся, звонок уже оборвался. Я взглянула на экран.
– Черт, это мама. Ого! Уже восемь вечера! Надо и девчонкам позвонить, вдруг…
Я закусила губу и огляделась, обозревая вакханалию, которую мы с Аликом устроили. Он усмехнулся и обнял меня, гладя по волосам.
– Я все уберу, ты сможешь спуститься?
Признаться, после того, что произошло, я и стояла с трудом.
– Конечно. Спасибо тебе большое.
Все‐таки силы свои я не рассчитала. Может, поискать у Аньки костыль?
На первом этаже я накинула длинную толстовку, прикрывавшую зад, чтобы, выйдя на улицу, не довести своим видом до инфаркта престарелую соседку. У сарая я первым делом набрала Аню.
– Аглая? Все в порядке? Мы скоро будем.
– Э… погоди, – пропыхтела я.
– Ты что, бежала?
– Вы не могли бы… ну… чуть задержаться?
Я безжалостно обрывала листочки с малинового куста. Повисло молчание.
– Это потому, что Красильникова сейчас нет у Миши на участке?
– Возможно, – серьезно ответила я, а сама прикрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться в трубку.
– Только что звонила твоя мама, сказала, что не дозвонилась до тебя. Тогда… мы поедем на вокзал, встретим ее.
– Спасибо, Анют! Спасибо огромное!
Когда я вернулась в дом, Алик уже был одет. Поцеловав меня в щеку так осторожно, словно его губы еще час назад не блуждали по моему телу, он попрощался и ушел. Слишком скоропалительно. Слишком холодно.
Как приятно было снова стать маленькой маминой девочкой. Наши отношения давно трещали по швам, потому что я не могла принять ее способ ухода от проблем, а она не могла контролировать свои высказывания, будучи в том самом состоянии. Но сегодня, сейчас со мной была та мама, которую я любила, по которой безумно скучала.
Мама никогда не умела сидеть без дела в деревне или на даче. Даже сейчас она дергала сорняки, надев старые дедовы перчатки, белые, с протертыми ладонями, и бегала с гигантской металлической лейкой перед крыльцом дома на правой стороне. Обычно она и меня приобщала к труду, но сегодня сжалилась, вынесла мне шезлонг и оставила сидеть в саду, наблюдая за ее работой.
С утра она переоделась в «рабочую» одежду: бежевые бриджи и футболку цвета хаки, собрала волосы в хвост и обула бабушкины калоши. Я же валялась в ярко-желтом платье, почитывая бабушкин роман (кажется, один из цикла «Анжелики»), в тени кустарников и яблонь.
Позавчера ребята встретили ее на вокзале, мама кинулась ко мне в слезах, обняла и не отпускала до самого утра. Я как могла успокоила ее, объяснив, что чувствую себя чудесно и хорошо справляюсь с пережитым стрессом. Нога почти прошла, шрам на лбу крошечный, синяки быстро сходили, но, как и любую мать, ее терзали чувство вины и природный страх за ребенка. Вчера она весь день провела со мной, не отходя даже к соседям, которые жаждали ее общества. Я была счастлива провести время с
– Ты слышала, что Титов возвращается в деревню? – спросила мама, вытирая пот со лба тыльной стороной руки.
– Нет, – ответила я, приподнявшись. – Он уже едет?
– Ну, пока приехал в Курск. Так Воробьевы сообщили. Идет слушок, что он все‐таки откроет завод. Может, уже смирился… Хотя, – бегло взглянула на меня мама, – с таким никогда не смиришься.
Я кивнула.
– А его пасынок, говорят, здесь?
При упоминании об Алике я моментально покрылась красными пятнами.
– Угу, – почти промычала я, прикрываясь книгой.
– Как там его зовут? Альберт?
– Олег. Алик…. Олег Красильников, – отозвалась я.
Мама о существовании Алика вряд ли помнила, дед о нем не упоминал, а я всегда стеснялась обсуждать с мамой личную жизнь – как‐то было не принято и неловко. Отмахнувшись книгой от назойливой осы, я встала с шезлонга. Поднялся ветер, и, взглянув на небо, я заметила стремительно приближающиеся тучи.
– Коть, тебя что, оса ужалила? – спросила мама, снимая перчатки.
– Что? Куда?! – Я начала осматривать руки, но боли‐то не чувствовала.
– В щеки. Неужели обгорели за полчаса? – Мама ехидно улыбнулась.
Я рассекретила ее план.
– Понятно. Очень смешно, – закатила глаза я. – А Леню ты чего не привезла?
– Он… не смог отпроситься, – грустно улыбнулась мама, захватила грабли, секатор и пошла в дом.
– Чай будешь? – нагнала я.
