– Завари в самоваре, пожалуйста. Кинь листья смородины и мяту, я оставила их на печке. Там же должны быть бабушкины пирожки. Надеюсь, они еще живы, в поезде было смертельно жарко.
Бабушкины пирожки. Когда‐то они у меня ассоциировались с семейными посиделками, ароматом гвоздики, крепким чаем и веселыми байками ближайших родственников. Сейчас же они ассоциировались с грязью, запахом перегара и пустотой. Одиночеством. Я не узнавала ее, а она не стремилась узнать меня настоящую и все же проявила внимание – испекла любимые пирожки. Наверное, это должно было растопить мое сердце, но его болезненно кольнуло. Они с мамой всегда так поступали на следующее утро после пьяной перепалки. Пытались задобрить меня чем‐то вкусненьким. Ни одна, ни вторая ничего не помнили, зато каждое их слово темной татуировкой забивалось в
После душевного чаепития, во время которого мама была на редкость весела и добра, я решила пройтись. Мне тяжело скрывать грусть от мамы, а она может принять ее за посттравматический синдром. Конечно, произошедшее с Женей не прошло мимо, но не обязательно же всем знать о моих ночных кошмарах. И о том, что теперь мне страшно садиться в чью‐либо машину.
Аня и Милена сегодня планировали вечерний девичник: просмотр любимых фильмов, танцы под ностальгические песни, совместную выпечку вишневого и яблочного штруделей. К ним я собиралась прийти к шести часам, а пока… пока мне следовало побыть одной. Почему‐то мысли мои ушли в сторону «Малиновых грез» и Юлианы. Я очень соскучилась по соседке. Вот бы и ей как‐нибудь побывать здесь! Я улыбнулась, подсчитав, скольким мне нужно будет с ней поделиться.
Ноги сами привели меня к заброшенному поезду. Я нежно провела рукой по облупившейся коричневой краске, обошла вагон и запрыгнула внутрь. Прыжок отозвался глухим эхом. Запах сырости, древесины и пыли на секунду вернул меня в детство.
Майские праздники подходили к концу, и я не представляла, как смогу вернуться к учебе и прежней московской жизни. Большой город, полный спешащих людей, в котором ты чувствуешь себя самым одиноким, бессмысленно бредущим человеком. Мне вот-вот исполнится девятнадцать лет, и, наверное, для многих этот возраст переломный. Пора определяться, пора действовать. А в этом большом городе ты словно марафонец, бегущий одним из последних.
По крыше вагона застучал дождь. Ударяясь о песчаные дороги, он обволакивал деревню запахом влажной почвы, травы и расцветающих цветов.
– Привет.
Я вскрикнула и подпрыгнула. У подъема в вагон стоял Алик. Бейсболка надета набекрень, белая широкая майка оголяет все части тела, за которые я сдержанно пыталась не ухватиться.
– Привет.
Обнять или отойти? Поцеловать или скрестить руки, выжидая? Пусть решение будет за Аликом, я устала надеяться и расстраиваться из‐за своих завышенных ожиданий.
– Я… Твоя мама сказала, что тебя можно найти здесь.
Мои глаза округлились. Мама? Не знаю, что меня волнует больше: то, что Алик познакомился с мамой, или то, что мама, оказывается, так хорошо меня знает. Я продолжала молчать. У Красильникова было такое выражение лица… сочувствие, борющееся с отчаянием. Как в день, когда он оторвался от моего поцелуя на качелях.
– Хотел попрощаться. Я сейчас уезжаю. Буквально через час.
Дышала ли я? Сомневаюсь, потому что от нехватки кислорода закружилась голова.
– Аглая?
– Может, мы хотя бы номерами обменяемся? Или ты не планировал мне звонить?..
Он нахмурился, пальцы дрожали, пока доставал телефон. Я протянула ему свой, чтобы он вбил цифры, и сделала то же самое на его смартфоне.
– Ты знаешь, что Титов приезжает? – решила спросить я. Диалог, видимо, не склеится.
Дождь усилился, вдали грохотал гром. Алик закурил сигарету, и дым разнесся по вагону.
– Да, он звонил мне. Не уверен, что успею с ним встретиться, хотя он хотел. Я, пожалуй, еще не готов.
– Ты поэтому сбегаешь?
На самом деле я хотела спросить: «Ты сбегаешь от меня?»
– Сбегаю? – Он сделал затяжку, а я, как завороженная, пялилась на его скулы. – У меня завтра смена на пожарной станции. Придется отрабатывать шесть дней, а потом график восстановится. Я же брал выходные, чтобы приехать.
Я боялась задать важные вопросы. Боялась услышать ответы. Снова. Алик затушил сигарету.
– Ну… пока.
Губа дрогнула, выдав мои чувства. Олег подошел вплотную, коснулся моей щеки, провел пальцем по ключицам, отчего я вздрогнула и закрыла глаза. Невесомые поцелуи сыпались по щекам, губам. Не выдержав этой истомы, я запустила руку в его волосы, прижалась к груди и поцеловала с такой жадной страстью, что Алик громко вздохнул, прошептав мое имя. Не может же человек, не испытывающий чувств, так целовать! Клянусь!
– Аглая… – на выдохе обратился он, соприкоснувшись своим лбом с моим. – Мне пора. Я тебе обязательно позвоню, хорошо? Когда ты будешь в Москве?
– Думаю… послезавтра, – еще тише ответила я.
– Хорошо. Как ты себя чувствуешь?
Пришлось оторваться друг от друга, я прошлась взад-вперед.
– В порядке. Нога прошла, видимо, всего-навсего потянула мышцу, – выдавила улыбку я.
Главное – не плакать.
– Тогда созвонимся на этой неделе.
