– Нам ясно, а Державину… Пока мы здесь, с тобой, Державин Куршина допросил. А еще Аслана Арсанова задержали, он тоже во всем признался… Думаю, Державин себе это дело заберет, мне первоначальные следственные действия, а себе сливки… Нет, я понимаю, Антон Андреевич человек новый, если достижения нужны… – задумалась Парфентьева.
Холмский позволил паузе затянуться.
– Мы же с тобой и дальше будем? – бодро проговорила она. – Убийства эти, как орешки щелкать!..
– Плохие это орешки. Когда в каждом орешке смерть человека.
– Ну не мы же убиваем, наше дело маленькое…
– Хорошо бы совсем без убийств, – покачал головой Холмский.
– Ну, давай тогда займемся орешками, – коварно глянула на него Парфентьева.
– Это как?
На дворе свежело, комары давали о себе знать, но Холмский домой не торопился. Не хотел он вести туда Парфентьеву. Но пришлось.
Лидия предложила ему выпить, языком едва ворочала, и он повелся. Думал, женщина на последнем издыхании, но не тут-то было. Он значительно превысил свою законную норму, и это сыграло с ним злую шутку, в какой-то момент его вырубило. Голова включилась только ночью, под утро, он лежал в своей постели, а рядом сопела в две дырочки Парфентьева. И судя по ощущениям, у его орешков была трудная ночь.
Снова убийство, и снова на рассвете. Дверь в дом открыта, голова покойника в прихожей, а ноги на крыльце. Ноги, обутые в калоши. Из одежды только трусы и майка. На ладони свежие следы зеленой краски. Рана наверняка глубокая, крови много. Дом небольшой, одноэтажный, вряд ли здесь есть запасной вход. А через окно в дом лезть просто смешно.
Холмский едва не наступил в лужу крови под головой покойника, втискиваясь в прихожую. И все напрасно, ни пульса, ни дыхания. Эффект кошачьего глаза еще не наступил, Холмский попробовал запустить сердце, но оно даже не реагировало на дефибриллятор. Слишком уж сильно кто-то приложился к голове чем-то тяжелым с твердыми гранями. Возможно, обухом топора. А может, и бойком ударили.
– Поздно приехали, – сказал мужчина с маленьким лицом и копной волос.
Почему копной? Потому что если человек этот когда-нибудь и расчесывался, то вилами, в лучшем случае граблями. Теплая кофта застегнута под горло, черные джинсы высоко подняты, как будто их затянули поясом под самым пупком, на ногах кроссовки, шнурки завязаны ровно и крепко, ни один не волочится по земле.
– А вы, собственно, кто будете? – спросил Холмский, внимательно осмотрев его.
Вторая половина августа, дни теплые, а ночи быстро остывают, отсюда так называемые холодные росы. Еще не зимний иней, но уже и не летний конденсат. Выпадают холодные росы обильно, даже стены домов, случается, «запотевают». И волосы на голове у мужчины заметно влажные, даже плечо отсырело. А кроссовки сухие, ни травинки на них. В доме слегка пахло краской, а на штанине у мужчины зеленое пятнышко на уровне колена. Эти мысли ни на что не наводили, просто констатация фактов.
– Что, простите? – Мужчина поднял руку, как будто хотел приложить к уху ладонь.
– Кем вы покойному приходитесь? Морозков его фамилия, правильно?
– Морозков. Максим. А я Греков. Сергей Аркадьевич. Сосед, живу тут рядом… А вы кто будете?
– А вы не видите?
– Смотрите на меня странно, вопросы задаете… Это я, между прочим, вас вызвал! – Греков говорил излишне громко.
– К покойнику полицию вызывают.
– Какой покойник? Макс еще жив был…
– Чем его ударили? – как о чем-то отвлеченном спросил Холмский.
Греков хотел ответить так, как будто речь действительно шла о чем-то постороннем. Вернее, об убийстве, совершенном кем-то посторонним. И ответить со знанием дела, но в последний момент спохватился:
– Я откуда знаю?
– А как вы узнали, что вашего соседа убили?
– А его убили?
– Судя по всему, да.
– Крик слышал. Я же тут недалеко живу!
– Сильно кричал?
– Прилично!
– От боли?
– Наверное… Может, на помощь звал.
Что-то бухнулось на деревянный пол. Кто-то громко выругался, но закрытая дверь мешала разобрать слова.
Дверь Холмский открыл. В глаза бросилось: стол, водка, нехитрая закуска, пепельница, полная окурков. На полу возле двери валялась свежевыкрашенная в зеленый цвет табуретка. Стол сдвинут, один пустой стакан валялся на полу, с дивана медленно поднимался неряшливого вида мужчина с выпученными, как у краба, глазами. Небритый, футболка несвежая, джинсы грязные, зеленое пятно от краски на штанине, запястье обвивала колючая проволока, наколка чернильная, сделанная тяп-ляп. И на руке следы краски. На полу прямо под ним валялся топор, мужчина смотрел на него, ничего не понимая. Небритый поднял голову.
Пока он соображал, Холмский заглянул в смежную комнату, там такой же беспорядок, полы грязные, кровать не застелена, одеяло и простыня смяты, но подушка на месте. И поверх постели ничего не валялось. Отхожего ведра не видно. Одежда брошена по углам, рубашка клетчатая, бриджи, испачканные зеленой краской. Видимо, не так давно здесь спал человек, проснулся, поднялся, вышел ненадолго, видимо, в туалет, на обратном пути его ударили топором по голове. Несложно догадаться, кто.
