– Потерпевшему в основание черепа топором заехали. Думаю, бил человек среднего роста, уверенности пока нет… Насчет табуретки, одна мокрая на свежем воздухе стоит, другая в доме. Потерпевший в краске, подозреваемый в краске, и Греков тоже в краске. Совсем чуть-чуть. Возможно, Греков ногой за табурет зацепился, когда в комнату входил, где Федька спал. Стол мог отодвинуть. – Холмский жестами изобразил действие, приподнял стол с одного края и сдвинул его в сторону. – Вот так, чтобы посуду на пол не сбить.
– А стол зачем отодвигал?
– Может, топор в руку вкладывал Федьке. Топор влажный был, не успел высохнуть. Но Федька мог на дворе его найти, так что мокрый топор ни о чем не говорит. А вот мокрые… влажные волосы. У Грекова волосы влажные были, здесь он был, во дворе, когда хозяина дома убили. Мог быть. И оделся тепло, и джинсы надел, кроссовки четко зашнурованы, – делился воспоминаниями Холмский.
– Чтобы не оступиться! – Парфентьева щурилась так, как будто смотрела в прицел.
– Холодная роса сегодня щедрая… Греков, конечно, у себя во дворе мог намокнуть.
– Что он делал у себя во дворе рано утром?
– Слушал, что у соседей творится. Говорит, что на крик прибежал… Раньше он с соседом плотно общался, думаю, друг к другу в гости ходили. А потом какая-то черная кошка пробежала. Возможно, из-за ничейного участка между дворами. Участок этот вдруг стал чейным, возможно, Макс приобрел.
– А Греков ему этого не простил.
К Холмскому подошла Лия, недовольно, даже с ревностью глянула на Парфентьеву и сказала, что поступил вызов. А к дому в это время подъехал микроавтобус следственно-оперативной группы, теперь можно уезжать с легкой душой. Федьку нейтрализуют, и он не сможет броситься на Лиду с ножом или топором.
– А я знаю, почему Греков нам соврал! – Парфентьева как будто не замечала микроавтобус. Она смотрела в открытую дверь. – Потому что Федька никуда не выходил! Не обнаружим мы его следов возле трупа. Кровь там, а у него обувь чистая. Как он тогда в дом попал? Как это объяснить?
– Я же говорю, ты у нас голова, – торопливо проговорил Холмский. – Ты раскроешь это дело, а мы поехали!
Холмский уже открыл калитку, когда вспомнил, что еще хотел сказать. Парфентьева стояла у двери, расстояние до нее метров десять, не больше. А до Грекова еще дальше.
– Ты меня слышишь? – спросил Холмский.
– Ну, слышу, и что? – кивнула Парфентьева.
– А Греков не очень, тугоухость у него, надо бы у ЛОРа проверить.
– А как он крик услышал? – практически с лету поняла все Лида.
Холмский не ответил. Попрощался, пожелал всех благ и уехал. А попрощался зря. Уже сегодня вечером Лида будет у него, и никуда ему от нее не деться. И эта мысль повергала его в тоску и уныние. Как бы сразу после смены не напиться в хлам.
Конец августа, погода солнечная, тепло, сплит в доме не работал, разложение трупа быстро перешло в стадию вздутия живота. Кишечная микробиота выделяла газы, кадаверин, путресцин, аммиак, метан, сероводород, запах валит с ног. Труп женщины пролежал в доме не меньше недели, раздулся не только живот, но и лицо, молочные железы, ноги. Кожные покровы еще не отделяются, не сползают, но из носа, ушей уже выделяются жидкости мерзкого цвета. В общем, зрелище не для слабонервных.
Холмский сегодня свободный, Парфентьева попросила подъехать, пока то, се, комнату проветрили, Веперев догадался включить напольный вентилятор, который дул в открытое окно. Запах в общем-то уже терпимый, но на душе все равно тошно. Судмедэксперт Теплов уже осмотрел труп, он стоял во дворе, курил. И Парфентьева на открытой веранде свежим воздухом дышит, разговаривает с мужем покойной. Мужчина, как полагается, стоял как в воду опущенный, но скорбь могла быть всего лишь поводом, чтобы не смотреть следователю в глаза.
– Саенков Борис Федорович, – записала в блокнот Лида.
– Поймите, мы с Наташей уже полтора года не живем вместе, – вздохнул мужчина.
– В разводе живете или как? – глянув на обручальное кольцо, спросила Парфентьева.
И спросила, конечно же, не из праздного любопытства. Вопрос исключительно деловой. Но мужчина видный: высокий, статный, правильные черты лица, без особых примет, если не считать морской загар, слегка за сорок, а Лида женщина одинокая, Холмский замуж не зовет. Так что в общении с мужем потерпевшей присутствовал и личный интерес. Холмский это почувствовал.
– Да нет, решили пока не разводиться, просто пожить отдельно.
– Полтора года.
– Ну да, – вздохнул Саенков. – Чувства так и не вернулись… И уже не вернутся.
– Ну почему же, иногда мертвую жену любить проще, чем живую, – заметила Парфентьева.
И хотела глянуть на Холмского, но не решилась. Но камень в его огород все же бросила. Понимает, что их роман для него в тягость, и время только усугубляет ситуацию.
– Да нет, я Наталью любил, скорее она ко мне охладела.
– Кто такой Филинов Павел Романович?
– Филинов?.. А почему вы спрашиваете?
Голос у мужчины не дрогнул, но напрягся. Так бывает, когда от пустых предисловий переходят к ответам на вопросы, четко обозначенные в экзаменационном билете. Ошибку допустить можно, исправить – нельзя.
