И в дом можно было войти с двух сторон, и во двор. Одна калитка со стороны улицы, другая выводила на межучасток метров пять-шесть шириной. Сначала Холмский думал, что это проулок, а потом понял, что ничейный участок, разделяющий два домовладения. И к этой калитке от дома вела бетонная дорожка. Можно пройти, не задев ногой мокрую траву. Или постоять.
– Странный у вас какой-то проулок, – сказал Холмский, закрывая за Грековым калитку.
– Особенности землепользования.
– Ну так выкупили бы участок и пользовались бы без всяких особенностей.
Греков остановился, медленно повернулся к Холмскому.
– Так выкупили уже.
– Вы?
– Нет.
– А кто? Макс?
– Ну-у… Я пойду, а то уже совсем невмоготу. – Греков демонстративно зевнул.
– Может, все-таки Макс выкупил?
– Я не знаю, кто. Знаю только, что выкупили… А вы врач или следователь? – нервно спросил мужчина.
– Врач, конечно… И как врач, предупреждаю, спать пока не ложитесь. Можете выпить крепкого кофе, а то вдруг придут за вами, разбудят, а вы не готовы, может случиться обморок.
– С чего это за мной придут? – Голос у Грекова задрожал.
– Я сказал, что за вами придут? – изобразил удивление Холмский. – Я хотел сказать, что собака может на вас вывести. Сейчас группа подъедет, кинолог с собакой, а там ваш след на месте преступления.
– С чего бы это?
– Вы что, даже в дом не заглянули?
– Ну, в дом заглянул… Макс живой был, думал, помогу, а потом смотрю, у него нога дергается, я испугался, в скорую позвонил. Потом в полицию.
– Собака этого не знает. Может, к вам привести.
– Ну так я всего лишь узнать хотел, что с Максом.
– В дом не заходили?
– Заглянул… – не сразу и вынужденно признал Греков.
– А там Федор на диване спит?
– Да, кто-то спал. За столом. Только ноги торчат.
– Ну все, бывайте! А то у меня вызов скоро!
Холмский повернул к дому, прошел немного и остановился. Крыльцо совсем рядом, но Парфентьеву не видно, а она у входа стоит, на труп смотрит. Беседка из дикого винограда, пышные кусты боярышника и рябины, участок облагороженный, легко затеряться в зелени.
– Ты что там стоишь? – спросила Лида.
– Извини, про Федьку забыл.
– Да тихо пока. Группа уже к нам свернула, сейчас будут.
– Пойдем пока.
Холмский свернул за дом, Парфентьева за ним, они остановились у второго крыльца. Табуретка стоит, вся мокрая от холодной росы. Холмский пожал плечами, глядя на нее.
– Что-то не так? – спросила Парфентьева.
– Да табуретка меня смущает. Не мог Федька пройти мимо, не задев ее. Слишком близко она к двери.
– Может, задел.
– Но не перевернул?
– Не перевернул, – кивнула Лида. – Даже капли воды с нее не сбил… Это что, роса?
– А дверь… Елки-палки! – Только сейчас Холмский понял, что дверь открывается наружу.
Думал, что внутрь, из этого исходил. Поэтому задернутая занавеска с той стороны двери не вызывала у него подозрений. Дверь, в принципе, можно открыть, не сдвигая занавески. И в пространство между дверным косяком и крашеной табуреткой можно втиснуться. А вот открыть дверь наружу, не сдвинув табуретку, невозможно. Если только совсем чуть-чуть открыть.
А дверь действительно не заперта, Холмский открывал ее осторожно, до момента соприкосновения с табуреткой. Образовалась щель, в которую не смогла бы втиснуться и Парфентьева с ее-то конституцией. А Федька мужик здоровый.
– Понимаешь? – спросил Холмский.
Лида осмотрела дверь там, где она соприкоснулась с табуреткой.
– От краски след оставил, – сказала она. – Ты первый, кто открыл эту дверь после того, как покрасили табурет.
– Вот и я говорю, что странно все это.
– Не мог никакой Федька войти в эту дверь. Получается, Греков солгал! – с радостным возмущением объявила Парфентьева.
Холмский и сам подходил к такому же выводу, практически открыл дверь, но Лида его опередила. Он, конечно, не против. Да и не обидно ничуть. Никакой он не доктор Холмс, так, муж, предавший свою жену, не более того.
– И табуреты эти крашеные…
– И в доме табурет стоит, – вспомнил Холмский. – Даже бумажку наклеили, окрашено. Не знаю, зачем его там поставили… Сухой табурет. Этот мокрый, а тот сухой. Кто-то его перевернул. Может, Федька. Когда возвращался… Если он через главный вход заходил, а не так, как Греков сказал.
– Убил Макса, переступил через его труп и лег спать.
– По пьяному делу и убил, – пожал плечами Холмский. – Он совсем в дрова.
Хозяина дома мог убить и Греков, умом он это понимал, но как-то не очень хотелось строить версии. И команда на вызов, как назло, не поступала, хоть по собственной инициативе уезжай.
– И за убийство сидел, – кивнула Парфентьева. И, немного подумав, добавила: – Это если Грекову верить.
– А ему можно верить?
– А ты как думаешь?
– Я не думаю, я говорю. То, что видел. Кто у нас голова? Ты и думай.
– И что ты видел?
