На окнах занавески, причем во всю стену. Часть занавески прикрывала дверь. Значит, все-таки был здесь запасной выход. На занавеске следы зеленой краски, ну куда же без этого?
– Ты кто такой? – наконец-то спросил небритый. Он опустил голову и перевел взгляд на топор, лежащий на полу. – Белая горячка!
Холмский стремительно нагнулся и поднял с полу топор от греха подальше. Перчатки на нем резиновые, отпечатки пальцев не останутся. И чужие он не сотрет. Если они есть. Перегаром от небритого разило так, что потожировые выделения на рукояти могли раствориться от одного только дыхания. Шутка.
– А Макс где?
– Где надо! Спи давай!
Холмский толкнул мужчину в плечо, тот мешком завалился на диван, но тут же поднялся, еще больше сдвинув стол.
– Эй, ты чего?
– Не видишь, скорая помощь?
– Ну да, скорая помощь. – Небритый снова бухнулся на диван, но не лег, а сел и уронил голову на грудь.
Немного посидел и снова вскинулся.
– А топор зачем?
– Холодно, дров решил нарубить.
– Ты точно белая горячка! – Небритый завалился на бок и тотчас заснул.
А Холмский вышел во двор. Греков стоял у двери и нервно курил. Переговорить с ним не довелось, во двор через калитку входила Парфентьева, заспанная, китель помят, на лацкане размазанные сдобные крошки. Ела печенье, просыпалось, крошки она смахнула, но следы остались.
Дежурство у Лиды сегодня, но в любом случае она бы приехала на убийство. Договоренность у них, если что, первым делом звонить ей. Договоренность, основанная на интимных отношениях, будь они неладны.
– А где группа? – спросил Холмский.
– Да пока соберутся… Что это у тебя такое? – Парфентьева завороженно смотрела на топор.
Даже ноги покойника, торчащие из двери, так ее не интересовали.
– Что у меня такое? Мужик в доме, топор при нем. Он с этим топором на меня чуть не бросился… А ты… – Холмский осекся, глянув на Грекова, который слушал их, затаив дыхание. – А вы, товарищ капитан, одна, без сопровождения?
– А топор у мужика откуда?
– Оттуда! – Холмский мельком глянул на обух топора.
Свежая кровь на металле, нетрудно понять, откуда.
– Орудие убийства? – спросила Парфентьева.
– Кто там в доме? – Холмский резко повернулся к Грекову.
От неожиданности мужчина сдал назад и локтем задел умывальник, прибитый к деревянному столбу, врытому под садовую перголу.
– А кто там в доме?
– Вот я и спрашиваю.
– Может, Федька?
– Кто такой Федька? Собутыльник?
– Федька, да, Федька собутыльник, а кто в дом входил, я не понял. Он спиной от меня уходил.
– Кто уходил?
– Человек… Футболку синюю видел.
– Футболка синяя, – кивнул Холмский. – А уходил куда?
– Ну так за угол свернул, через вторую дверь зашел. Эта дверь всегда открыта.
Холмский не поленился заглянуть за угол дома, крыльцо низкое с маленьким козырьком на входе. Свежеокрашенная табуретка стоит, газета валяется, жестянка литровая к ступеньке приткнута, кисточка на ней. Табуретка стояла так, что проходу особо не мешала, но за нее легко можно было зацепиться ногой. А у Федьки штанина в краске, вроде бы все сходится. А вот стал бы он задвигать за собой занавеску, вопрос?
– Что скажете, доктор Холмс?
Лида мягко взяла Холмского под руку.
– Да как-то странно все. Дом в общем-то ничего, в хорошем состоянии. Внутри беспорядок, но мебель хорошая, такое ощущение, что человек еще только начал опускаться.
Холмский говорил о потерпевшем, а думал о себе. Он ведь тоже готов был удариться в запой, все чаще хотелось погрязнуть в беспробудном пьянстве. Чтобы Парфентьева оставила его в покое. Она-то думает, что у них все хорошо, а ему волком выть хочется от стыда за себя. Все это правильно, доктор Холмский еще не совсем старый, на нем пахать и пахать, но, что ни говори, а он предал Риту. Предал свою старую жизнь, чтобы найти счастье в новой. Знал же, что не будет счастья, а все равно предал Риту. И оттого так тошно на душе. А Лида не хочет это понимать, все лезет к нему со своей любовью, еще немного – и жить к нему переедет. Он-то, конечно, впустит ее в дом с вещами, а после этого сразу напьется в хлам. И на следующий день тоже. А если она не уйдет, тогда он повесится. Тогда он сбежит к Рите…
– Так у Макса все хорошо было, пока жена не ушла, – сказал Греков.
– Вот что значит без жены жить, – нравоучительно сказала Парфентьева.
– А вы, Сергей Аркадьевич, крик услышали? – негромко спросил Холмский.
– Что, простите?
– Крик, говорите, услышали?
– А-а, да, услышал. И прибежал… Я как знал, что все эти посиделки с Федькой добром не закончатся.
– За что Федька сидел?
– За грабеж, на пьяного в подворотне напал, голову ему проломил… не знаю чем.
– Но проломил, – кивнула Парфентьева.
– Да, проломил и ограбил… Может, я пойду? А то спать охота.
Холмскому показалось, что Греков заставил себя зевнуть.
– В соседнем доме живете?
– Да… Мы раньше семьями дружили, калитка вот осталась.
