– Я вырос в доме Аарона, шум моря там слышен в каждой комнате, оно видно почти отовсюду, – начал я. – И каждый раз, когда я видел плещущиеся волны, разбивающиеся о берег, когда смотрел, как солнце скрывается за горизонтом, понимал, что море, оно для одиноких. В его глубинах скрыто так много горечи и тьмы, потому что оно впитало в себя боль всех, кто скитается по миру в вечном поиске самих себя. Море для тех, кому некуда идти. А я не хотел признаваться себе в том, что безумно одинок. – Эти слова давались куда труднее, чем то нелепое признание. Настоящая честность скрывалась не в том, чтобы сказать ей о том, что я чувствовал в моменте. А о том, чтобы открыть свою боль. Боль, которую я закапывал как можно глубже в себя. Прямо как море прячет корабли на дне. – Когда смотришь на город, где кипит жизнь, ощущаешь себя не жалким придурком, а наблюдателем.
Я замолчал. В грудной клетке снова кровоточила дыра размером с какой-нибудь кратер от метеорита.
Слишком много честности для нас двоих. Она летала в воздухе, словно пыль, от которой давно никто не избавлялся. Она липла к коже, создавая неприятные ощущения. Но она же дарила освобождение. Я рассказал ей не все, но этого хватило, чтобы понять.
– Ты не одинок, Хорхе, – наконец проговорила Анабель, подтвердив мои мысли. Ее холодные ладони оказались на моих щеках, она подняла мою голову и слабо улыбнулась: – И я тоже.
И откуда в нас столько смелости, чтобы говорить все эти слова? Неужели это правда, и ночь действительно дарила людям несколько часов истины? Время, когда боль обнажается, словно элитная проститутка, снимающая с себя шелка. Маски сброшены. Масок больше нет.
Анабель прижалась ко мне, на миг заглядывая в глаза. Что она видела в них? Слабака, который не смог совладать с собственной судьбой? Ублюдка, который пытал людей? Мудака, который убил ее мужа? Придурка, из-за которого она родила раньше срока?
Вопросы не успели сорваться с языка, потому что Анабель заткнула мой рот поцелуем. Робким и едва ощутимым, но почему-то он ударил как высоковольтный разряд.
Я охнул от неожиданности, опустил руки на ее талию, про себя отметив, что там они лежали идеально правильно.
Объятия Анабель казались непривычно теплыми, ее присутствие превращало кратер в живописный оазис, который уже не выглядел безнадежно пустым.
– Я рядом, Ана, – прошептал я, оторвавшись от ее губ и прикоснувшись своим лбом к ее. Анабель облизнулась и прижалась к моей груди.
Мои пальцы прочертили линию по ее выпирающим позвонкам, обвели острые плечи, перебрали шелковые волосы. Еще никогда я не чувствовал такую бурю в душе и вместе с ней абсолютное спокойствие, будто после затяжного шторма наконец вышло солнце.
Вот только… всего лишь через несколько часов все изменилось. Вернуло меня к заводским настройкам. Где я никому не верил. И где мне не верил никто.
Утром я проснулся раньше Анабель. Впервые за долгое время меня не раздражал запах кофейных зерен, даже захотелось позавтракать. И я поставил кофе на плиту, разбил на сковородку не два яйца, как обычно, а четыре, и не мог поверить в то, что все это происходило в моей жизни.
Я не услышал, как Ана проснулась, скользнув в ванную комнату с телефоном в руке. Я услышал лишь тихое «прости», когда повернулся к уже полностью одетой девушке. В ее глазах застыли слезы, волосы растрепались, а кардиган съехал на одно плечо. Она немного дрожала, но вряд ли от холода.
В горле застрял ком, дышать стало тяжелее, а страх взял сердце в тиски. Кажется, я давно так не боялся. Прошло всего несколько секунд перед тем, как дверь в квартиру неожиданно открылась, на пороге появился Лукас Санчес, а я даже не успел схватиться за пистолет. И вот это уже больше походило на мою реальную жизнь.
Что значило это «прости»?!
Над Парижем уже расстелилась ночь. Темная, вязкая, мрачная и невыносимо удушливая. Впрочем, Париж не спал: даже сквозь закрытое окно доносились звуки ночного города, уличные фонари проникали внутрь, рисуя полоски света на паркете и стенах. На небе мерцали звезды, на которые, в общем-то, никто не обращал внимания.
Луиза отказывалась задергивать шторы, потому что на кровати, со стороны, с которой она спала, из окна виднелась чертова башня. И Лу нравилось просыпаться с таким видом.
Кто я такой, чтобы спорить?
Я едва не фыркнул от смеха над самим собой. Может быть, Хорхе не так уж и не прав.
Хотя на самом деле мне плевать на шторы.
Мне не спалось. Я сидел в кресле в пижаме, и только кончик зажженной сигареты мелькал в темноте, иногда рассеивая мрак на несколько секунд.
Лу уже давно спала, свернувшись на боку и подложив обе ладони под подушку. А я, как маньяк, наблюдал за ней. Не знаю, были ли мои действия извращенными.
Я все думал над тем, что сказал Хорхе. Архивы церкви на холме. Всего лишь какие-то архивы, куча бумаг, а решил все один треклятый чек. Чек и случайная мысль.
Может быть, я был не так уж далек от правды, когда винил во всем Карлоса Санчеса.
Как я должен сказать Лу, что ее отец еще хуже, чем она думала?
