Он медленно втягивает носом воздух и откидывает голову назад, к стволу. Глаза его закрываются, но рук он у меня не отнимает. Знаю, о чем он сейчас думает, и знаю, что для него, с его образом жизни и способом справляться с вызовами, все это в тысячу раз ужаснее. Заблудиться вообще штука малоприятная, особенно в лесу, где водятся дикие звери и стоит жуткий холод, но заблудиться не кому-нибудь, а такому организованному и суперметодичному человеку, как он?
– Ладно, тогда скажи, что я могу для тебя сделать? Могу что-нибудь спеть. Станцевать. Разыграть пантомиму. Что хочешь.
Ресницы взлетают, взгляд устремляется на меня. В желудке у меня что-то сжимается. Фонарик мы оставили на земле, чтобы он хоть как-то освещал окружающее пространство, и глаза его при таком освещении кажутся черными. От этого они как будто бы должны были стать менее привлекательными, но, к моему несчастью, это не так. Независимо от цвета сила взгляда все та же. И прямо сейчас он заставляет меня чувствовать себя…
Нервной.
Пылающей.
Словно в моих венах не осталось места ни для одной лишней капли крови.
Наконец рот его открывается.
– Ну, сейчас чертовски подходящий момент, чтобы поинтересоваться, не хочу ли я взглянуть на твои рисунки.
Сердце мое останавливается, пропуская удар.
– Боже мой, какой же я была нахалкой в девять лет! То и дело подсовывала свой альбом под нос первому встречному.
В бешеном хаосе ситуации мне все-таки удается высечь из него искорку смеха. Вижу по глазам.
– Я вполне серьезно, – настаивает он.
Я не отстраняюсь: со мной происходит то же, что тогда на реке; а он внимательно следит за каждой моей реакцией, он их изучает. Я увязла в нем, в его глазах, в этом моменте, в обуревающих меня ощущениях. Кажется, что сейчас мне с ним уютно, а этого не случалось уже очень давно. Должно быть, ровно из-за этого ощущения, которое переносит меня в те моменты моего прошлого, когда наши отношения еще не стали таким неразрешимым клубком проблем, какая-то часть меня сдается. Наконец раскалывается под таким давлением.
– Эш… – Сглатываю слюну. – Теперь у меня нет рисунков, чтобы тебе показать.
Он не осуждает. Ни о чем не спрашивает. Только пожимает плечами.
– Ты могла бы нарисовать что-нибудь прямо сейчас.
Тяжело вздыхаю. Бесконечное количество разных вопросов витает в этот миг между нами. Вместо очевидного прямого ответа беру в сторону и выскальзываю по касательной.
– Уважающие себя художники, как я, никогда не берутся за работу без соответствующих материалов.
Он отпускает мои руки, лезет в карманы. И протягивает мне шариковую ручку, выданную нам Винанти. Глаза мои расширяются куда больше обычного при виде этого предмета. Глядя на меня, кто угодно решил бы, что я уставилась на пакет с динамитом.
– Хорошо. – Провожу по губам кончиком языка, но не делаю ни малейшего движения, чтобы взять ручку. – А на чем, скажи пожалуйста, мне рисовать? На деревьях?
В уголках его губ зарождается легкая улыбка. Секунды растягиваются, но я все еще не отрываю ладоней от его коленей. В конце концов он сам берет одну из моих рук и вкладывает ручку между моими пальцами, слегка безжизненными. Надеюсь, он подумает, что это от холода.
Затем он закатывает рукав ветровки и всех других слоев одежды, обнажая свою руку почти целиком. Кожа от холода тут же покрывается мурашками.
– Рисуй вот здесь. – И хлопает себя по бицепсу, от чего брови мои немедленно взлетают вверх. – Можешь заполнить мне всю руку хоть крылатыми членами, если хочешь, потому что потом мы просто это смоем и все исчезнет.
Не знаю, так ли поразила меня идея с крылатыми членами, но я и вправду как будто… в ступоре.
Может, я чего-то не поняла?
– Исчезнет?
– Ну да. – И он снова пожимает плечами в безуспешной попытке представить весь этот суперстранный разговор вполне обычным, столь же нормальным, как и наша беседа о девчачьих пижамных вечеринках. Только я знаю, что это не правда. Он смотрит на меня так… – Не готова воплощать свои идеи на бумаге? Ничего страшного. Ты не обязана. Но за все эти недели я успел заметить, как ты смотришь на пейзажи, на животных, на людей. Какая-то часть тебя просто умирает от желания рисовать, и, какой бы ни была причина, почему ты этого не делаешь, я уверен, что она – веская. Черт, мне бы очень хотелось влезть к тебе в голову и узнать, в чем там дело, но спрашивать тебя об этом я не буду. Так что, может, воспримешь это как небольшую уловку?
– Уловку, – шепчу я. Кажется, я попала под странный гипноз его слов, потому что сейчас должна была бы прийти в ужас от того, как здорово он меня раскусил.
– Никто ни о чем не узнает. Ты ведь знаешь: последнее, о чем я расскажу, так это о том, что ты размалевала мне руку. – И напрягает мускулы. – А потом мы это смоем.
Хлопаю ресницами, словно стараюсь заставить свой мозг отфильтровать и разжевать его слова, перевожу взгляд на его руку, на ручку в своих пальцах и стоящий стеной лес вокруг. Картинка, весьма похожая на другую, когда мы впервые друг друга увидели, и теперь у меня в голове не укладывается, что я вновь оказалась примерно там же и снова с ним. Ровно десять лет спустя.