– Потому что я козел. Мне казалось, лучше развернуться и поискать другую дорогу, предоставив спасателям делать свою работу. – В знак несогласия мотаю головой, но он продолжает: – Я не такой, как ты. Думаю… думаю, ты это знаешь. Мне хватит пальцев одной руки, чтобы пересчитать тех, кому я реально доверяю. Бабушка, Джойс, Трэвис… и ты. Тихий ужас. – И он делает неопределенный жест, так что я не понимаю, имеет ли он в виду нас двоих, лес или ситуацию в целом. – Я… я впадаю в ступор. Каждый раз, когда чувствую, что кто-то слишком ко мне приближается… В общем, полный пипец.
– Нет, Эшер, нет. Если бы ты только… – «Если бы ты только мог увидеть себя моими глазами». Я немного отстраняюсь и мягко опускаю руки ему на грудь. Его близость, запах и тепло ударяют мне в голову. – Хоть мы и вели себя как два мелких идиота, для меня ты был… моим лучшим другом. Ты никогда не бросал меня, когда знал, что мне нужен, так что твоя тревожность тоже тебя не определяет, потому что, в конце концов, ты всегда был рядом. Рядом со мной.
Словно не имея сил этому противиться, он медленно протягивает руку и убирает волнистые пряди, выпавшие из моего хвостика. А потом кладет пальцы мне на шею и ласково поглаживает место, где бьется пульс; теперь уже не скрыть бешеное биение моего сердца.
Вижу, как приоткрываются его губы, слышу короткий вздох.
– С тобой все всегда было совсем по-другому, – признается он.
И тут мой мозг начинает борьбу сам с собой. Хотела бы я, чтобы это случилось впервые. Хотела бы я к этому не привыкать.
«Это не то, о чем ты думаешь».
Но что, если он чувствовал тогда то же самое? Что, если там все еще что-то есть?
Эшер все ближе. Он наклонил ко мне лицо, чуть надавливая на мою шею.
Я и правда сделаю это?
Не стану ли я после этого еще большей эгоисткой?
Гляжу на его губы так пристально, будто собираюсь их нарисовать. Никогда в жизни я не желала ничего так сильно, как этого мгновения, ничто не причиняло мне большей боли, чем его ожидание.
Или нет.
Был один момент, когда мне было гораздо больнее.
«У тебя, наверное, галлюцинации».
«Не будь ребенком, Лювия. Повзрослей наконец».
В самый последний момент, когда сердце стучит уже с такой силой, что мне больно, уворачиваюсь от его губ. Теплый воздух из его рта касается моей щеки, и я чувствую, как меняется его дыхание. Неожиданность.
Тяжело дыша, будто пробежав марафон, выдыхаю:
– Что ты делаешь?
Несколько секунд он вроде бы не знает, как на это реагировать, а потом откидывает голову назад, чтобы на меня посмотреть. Только увидев это движение, я понимаю, как же близко мы были друг к другу, как мало оставалось до…
Он прочищает горло.
– Раз уж ты спрашиваешь, значит, вышло хреново.
Гляжу на него в упор, не мигая. Огромная часть меня, мощная и бессознательная, умирает от желания вцепиться в его куртку, привлечь к себе и – с концами. Перестать отрицать то густое и горячее, что с давних пор трепещет и потрескивает между нами.
На всякий случай сжимаю кулаки и подтягиваю их к себе. Кажется, под моим пристальным взглядом он начинает нервничать, хотя, возможно, он таким и был и просто отлично это скрывал, потому что сейчас он сглатывает слюну и тянется рукой к голове, ероша волосы на макушке.
– У нас с тобой ничего не выйдет, – объявляю я.
Его глаза встречаются с моими.
– Нет?
– Нет. – Набираю в грудь побольше воздуха, готовясь открыть пресловутый ящик Пандоры и одним махом покончить со всем. Потому что в моей жизни полно других проблем, которые я не могу разрешить прямо сейчас, которые, кажется, ускользают от меня, как вода сквозь пальцы, но эта – не одна из них. – Четыре года назад у тебя была такая возможность, но ты предпочел кинуть меня, оставить в том шкафу. Даже хуже: ты стоял и смотрел, как другой парень подходит ко мне и забирает то, что предназначалось тебе.
Он ничего не говорит, но сжимает зубы с такой силой, что рискует их раскрошить. Глаза его сверкают, будто перед ним встает та самая картинка, которую он ненавидит всеми фибрами души.
Что ж, я тоже ее ненавижу.
– А потом, когда я пришла к тебе и спросила, что происходит, почему ты так себя со мной ведешь, ты назвал меня ребенком и посоветовал повзрослеть. Припоминаешь?
Губы его побелели, обескровились, но ему все-таки удается открыть рот и выдавить:
– Да.
– Так что случилось? Теперь я для тебя уже не ребенок? И наконец достойна твоего внимания?
– Нет, Лювия… – Он на секунду закрывает глаза, и лицо его отражает смесь вины и бессилия. – Ничто из случившегося в тот вечер не имело к тебе никакого отношения.
– Вау, ну, для того, чтобы не иметь ко мне отношения, ты повел себя как последний козел и причинил мне немало боли.
– Дело в том, что… я… я… это… – К моему изумлению, Эшер Стоун начинает заикаться и путаться в словах.