Или же все укладывается.
Может, мы такие и есть.
И все это время к тому все и шло.
Медленно, нерешительно я обхватываю пальцами ручку, потом сжимаю ее крепче. А когда снимаю с нее колпачок, это равносильно освобождению от ментальных оков. И мне сразу становится и хорошо, и плохо.
Я ведь сказала, что все отойдет на второй план.
Почему я делаю это?
Тянусь свободной рукой к его обнаженной руке, пока еще очень горячей. Сердце бешено колотится, а в голове совершенно пусто, но, стоит кончику ручки коснуться кожи Эшера, пальцы мои начинают двигаться сами собой, будто им не нужны инструкции… или будто в них все это время копились идеи, сны, мечты и им всего лишь не хватало инструмента, чтобы все это выразить.
Время исчезает. Эшер тоже. Я и сама теряю очертания, расплываюсь. Рисую ствол мертвого дерева, вертикально встающего из безмятежной воды, и парк аттракционов в грозу, с исчерченным молнией небом, нависшим над ним. Потом появляется веснушчатая девчонка в бейсболке команды «Брюинз» и длинноухий олень посреди шоссейной дороги. Нутрии, сомкнувшие в рукопожатии передние лапки, и обалденно красивая девушка, заплетающая косички. Я не отделяю рисунки друг от друга, поэтому они похожи на созвездия, которыми размечено наше путешествие за эти недели.
Постепенно покрываю рисунками каждый сантиметр кожи, иногда щекоча его в самых чувствительных местах, таких как внутренний сгиб локтя. И каждую секунду я чувствую взгляд Эшера: он направлен на меня, не на рисунки, только я не обращаю на него внимания. Меня до краев наполняют мир и спокойствие, которые мне уже так давно не удавалось в себе соединить. Аура сосредоточенности, покоя, в которую я неизменно погружаюсь, когда рисую, окутывает меня целиком. Окутывает нас обоих.
Я давно забыла, каково это.
Сама заставила себя забыть, что я при этом чувствую.
Кладу в некоторых местах тени, когда ощущаю что-то мягкое на лице. От неожиданности вскидываю голову. Это тканевый носовой платок. Он утирает текущие по моим щекам слезы одним из своих вечных носовых платков взрослого мужчины.
– Обманщик, – шепчу я.
Он, словно собираясь с духом, сглатывает.
– Лювия…
Это уже выше моих сил. Бросаюсь к нему и обвиваю руками. Он машинально раздвигает ноги, чтобы прижать меня к груди. Пальцы его впиваются в мою спину, и горячая волна, исходящая от его тела, бьет в мои холодные щеки.
– Я эгоистка, – всхлипываю я. И знаю, что это звучит трагично, отчаянно. Сломленно. – Я все время говорю себе, что все это… Лгу самой себе. Без конца. Я так устала от этого, но не могу остановиться. Я так устала, так бесконечно устала…
Эшер ласково гладит меня по спине, проводит рукой по затылку, утыкается лицом мне в макушку.
– Ты – последний кандидат на звание эгоиста из всех моих знакомых, Лювия Клируотер, – шепчет он.
– Ты ничего не знаешь. Не знаешь, о чем я иногда думаю.
– Ну и что? Что с того, что не все твои мысли – верх совершенства? Никто не может похвастаться этим на все сто. Совсем не это тебя определяет. А то, как ты ведешь себя с другими людьми, как борешься с собой, со своими недостатками. Со страхом, неуверенностью, эгоизмом, виной, гневом… Черт, да ты бы вообще не была человеком, если бы ничего подобного не чувствовала. Но я тебя знаю. Мы ведь десять лет жили по соседству, окно в окно, и ты всегда просто из кожи вон лезла, чтобы всем вокруг было хорошо. Иногда даже перебарщивала, на мой взгляд.
Голос его звучит так убежденно, он настолько уверен в своих словах, что я просто умираю от желания ему поверить. Но проблема в том, что даже в свои лучшие моменты я знаю: во всем, что я делаю для других, есть немалая доля эгоизма. Иначе с чего бы меня начали раздражать бесконечные просьбы со всех сторон? В свое время мне страшно нравилось быть девочкой на побегушках, а теперь уже нет. Хороший человек так себя не ведет. Он помогает всем от чистого сердца, а не ради всеобщей любви.
Хороший человек силком потащил бы свою бабушку в больницу, невзирая на опасения, что она может его за это возненавидеть, потому что так – правильно.
Эшер ведет большим пальцем вниз и слегка надавливает на уголок моего рта… как будто хочет что-то стереть.
– Ты – хорошая. Если ты повторишь эти мои слова в Санта-Хасинте или бабушкам, я от них откажусь… но ты – чуть ли не самый лучший человек из всех, кого я знаю. – У меня начинает дрожать подбородок, к глазам подступают слезы. – Ты улыбаешься, легко контачишь с людьми и, кажется, всегда смотришь на жизнь как на… ну, не знаю, на гребаный солнечный день. Черт, да когда мы столкнулись с пожаром, ты ведь тут же ринулась помогать.
– Ты сказал тогда, чтобы я не вздумала, – говорю я чуть охрипшим голосом.