Вижу, как он борется сам с собой, пытаясь открыть или выдавить что-то изнутри, чего у него, возможно, и нет, и что-то шевелится у меня в груди. Не знаю, поражение это или сочувствие. Оказывается, что этот высокий, сильный и такой красивый парень в глубине души остается все тем же девятилетним Эшером. Это видно по тому, как он закрывается, как складывает руки на груди, оказавшись в неподконтрольной ему ситуации, по тому, как нервно подрагивают его ноги, готовые сорваться с места.
Единственное заметное отличие: несколько лет назад он бросился бы бежать, едва почуяв приближение этого разговора. Сегодня он по крайней мере пытается. Изменился ли он на самом деле или просто ему сейчас некуда бежать, не подвергая себя опасности, я не знаю.
Так что этого недостаточно.
По крайней мере недостаточно для меня: чего я только не делала, кому только не уступала в последнее время, прогибаясь под каждого, словно жевательная резинка. Как бы несправедливо это ни звучало, но этот Эшер-заика уже опоздал.
Мы и в самом деле могли бы поцеловаться, и я уверена, что мне бы понравилось. Химии между нами, как сказала Винанти, хватило бы, чтобы спалить к чертовой матери весь Йеллоустон. Но я, как и Эшер, тоже не слишком-то изменилась. По сути я все та же и не намерена целоваться с парнем, который ни черта не может разобраться в собственных чувствах.
Тихонько, почти не наполняя грудь, вздыхаю и мягко хлопаю его по руке.
– Оставь это.
Он моргает. Ошарашенный, целую секунду, не отрываясь, смотрит на мою руку, после чего опять переводит взгляд на лицо.
– Что?
– Все это было так давно, и я все это время очень обижалась, потому что мы так и не смогли об этом поговорить. Мне хватит и того, что теперь ты знаешь, как ужасно тогда поступил. Надеюсь, в универе ты не будешь оставлять девушек с завязанными глазами в шкафах.
Он молча глядит на меня с таким же недоумением, с каким я, вероятно, смотрела на мисс Сальвани, когда та демонстрировала нам фото гипотезы Ходжа.
– Кроме того, когда ты меня не игнорируешь и не смотришь как на навозного жука, ты даже мне нравишься. Давай сконцентрируемся на этом, а еще на том, чтобы устроиться поудобнее, пока нас не найдут, окей?
Дерьмовая у меня выдалась ночка, и даже не потому, что провожу я ее не где-нибудь, а в чаще леса, морозя задницу. Кажется, у меня сейчас вообще очень много общего с Вудом Стоуном, моим предком, расколовшимся на куски вследствие отвратительного вождения Лювии. По словам моего двоюродного дедушки Пете, единственное, что уцелело, – это задняя часть статуи, используемая теперь в качестве гигантского пресс-папье в мэрии. И после этого кто-то еще скажет, что у Стоунов нет чувства юмора.
«Поцелуй ее при первой возможности».
Единственный совет.
И чего я добился? Того, что от меня отворачиваются.
Я даже винить ее не могу. Все, что она сказала, – правда, и я, кажется, еще ни разу в жизни не чувствовал себя более никчемным, чем в тот момент, когда блеск в ее глазах угас и она поняла, что мне нечего сказать ей в ответ. Она только что раскрылась передо мной, чем-то уязвленная и поломанная так, что мне страшно захотелось впитать хотя бы половину того, что она чувствует; поверить, что мои объятия смогут утешить ее, что бы там с ней ни происходило. Ведь то, что я увидел, никак не могло объясняться провалом с поступлением в университет или разрывом с парнем.
Лювия все проживает с невероятной интенсивностью, но так сломаться? Она намного выше этого, она всегда казалась мне непобедимой, неудержимой.
С другой стороны, сомневаюсь, что мне когда-нибудь выпадет второй шанс хоть что-то об этом узнать. Она доверилась мне, приоткрыла ту часть себя, которую обычно прячет за своими фальшивыми улыбками, а я… что я дал ей взамен?
Неудачную попытку поцелуя и детский лепет?
Черт, я не смог устоять. Когда она оторвала от моей груди лицо и подняла на меня взгляд, ресницы ее были мокрыми, а щеки – в красных пятнах от слез. Уголки ее губ опустились вниз, будто все эти эмоции скопились в них, потянув к земле. Не лучший момент в ее жизни. Но мне она показалась прекрасной.
К тому времени в голове у меня звенело уже столько тревожных звоночков, что я просто перестал их различать. Сдался и отключил их. Действовал, повинуясь инстинктам. И облажался.
Я ненавижу в себе это: то, что не могу контролировать, панику, которая охватывает меня от макушки до пяток, когда я чувствую, что ситуация выходит из-под контроля. Обычно мой разум похож на футбольное поле. И я знаю, где играю я, кто мои товарищи по команде, где находятся их позиции, я успел изучить своих соперников и хорошо представляю, что нужно делать. Все динамично, понятно и легко.
Но когда меня настигает это дерьмо, я теряю способность ясно соображать. Все мои мысли испаряются. Я вдруг остаюсь один на незнакомом игровом поле, а из-под земли внезапно вылезают толстые черные корни, обвиваясь вокруг моих ног. И я не могу сдвинуться с места. Превращаюсь в препятствие для самого себя.
Я знаю, как это называется. Это определение сказал моей бабушке психолог вскоре после гибели моих родителей.