Забыв выключить лампочку-переноску и опустить крышки люков, экипаж Ежикова вскочил на броню. На том месте, где находилась «тридцатьчетверка» Пастухова, полыхало пламя...
— Какого дьявола застряли тут? — рявкнул Братухин.
— Брать надо эту деревню. Чего комбат думает?
— Тихо, не шумите.
— Пошел ты!..
Черная продрогшая роща наполнилась громкими голосами, треском замерзших сучьев. Замигали светлячки самокруток, поплыли из люков белые пятна света.
Комбат тоже стоял на башне своего танка и смотрел на горящую машину Пастухова. «Не успели, — думал он. — Теперь еще труднее будет идти в эту проклятую шестую атаку...»
На крыло его танка легко вскочил Лимаренко.
— Товарищ комбат, мы их сомнем. Не сомневайтесь. Хлопцы озверели. Мы их сомнем, товарищ комбат!
Елкин не слушал. Он уже чувствовал: шум, голоса, топот, огни самокруток — все это пренебрежение к опасности оттого, что люди уверены: сейчас, сию минуту, пойдем в шестую, и последнюю, атаку...
Едва дождавшись рассвета, танки роты Ежикова, валя деревья, на полном газу вылетели из рощи, лавируя среди разрывов вражеских снарядов, с ходу поливая немцев огнем своих пушек и пулеметов. Натиск был так силен и так стремителен, что, когда через несколько минут за ротой Ежикова сорвались с места и ринулись вправо, в обход села, основные силы — рота Лимаренко и рота Пастухова под командованием Быстревича, — Ежиков со своими машинами уже прорвался к крайним домам, и по полю, увлеченные его натиском, бежали автоматчики.
Наташа лежала за башней на танке Ежикова. Машина подпрыгивала на ухабах, останавливалась, чтобы ахнуть выстрелом, мчалась зигзагами, так что Наташу заносило то в одну, то в другую сторону. По спине били комья земли. Вдруг машина резко рванулась влево. Наташу перевернуло на бок. Охнув, она успела схватиться за решетку жалюзи, до боли в пальцах впилась в нее. Гусеницы скрежетнули по металлу, танк взвился на дыбы, всей громадой навалился на что-то, с тонким, сухим хрустом подмял под себя пустые снарядные ящики. Каждую секунду она ждала, что в спину вопьется осколок, пуля или — что еще хуже — машина проскочит через строение, и ее, Наташу, стащат и раздавят обвалившиеся бревна. Она подняла голову только тогда, когда танк остановился. Громыхнул открываемый люк, кто-то вылез.
— Ты... здесь?! — удивился Ежиков и вдруг заорал свирепо: — Кто разрешил, кто? Был приказ комбата — никого на броне — или не был?!
Наташа с удивлением смотрела на его покрасневшую, с распухшими венами шею.
— Ежиков, теперь мне даже твой крик не страшен, — устало ответила она. У нее еще дрожало что-то внутри, дрожали руки, подкашивались ноги.
Серое утро занималось над землей. Серое низкое небо. Серые в тумане дома. Наташа полной грудью глотнула сырой, туманный воздух. Хорошее небо. Хорошее, счастливое утро. Жизнь...
Еще одна «тридцатьчетверка» — сто шестая — влетела в село, развернулась, встала под прикрытием дома на другой стороне улицы. Пушка ее развернулась, бабахнула. Это была машина Лимаренко.
— Белый дом, самый последний, видишь?! — кричал между тем Ежиков командиру орудия Мите Никифорову, указывая в холодную сизую мглу. Оба они осторожно выглядывали из-за угла. — А за ним «тигр», видишь?!
— Ага! — обрадованно хлопнул в ладоши Никифоров и бросился в машину, к орудию. Братухин уже медленно выводил танк из-за дома. Никифоров стал крутить башню вправо.
— Увидят, увидят, увидят... — шептала Наташа.
Сжавшись от напряжения, стиснув зубы, она ждала вражеского выстрела. Но пушка Никифорова уже громыхнула, танк толкнуло назад. Однако тут же, один за другим, впереди и позади, разорвались два вражеских снаряда.
— Увидели...
«Тридцатьчетверка» отходила в укрытие.
— Бесполезно. Уже нащупали. Сейчас накроют... — шептала Наташа.
Очередной вражеский снаряд разорвался в соседнем дворе. Дзинькнули стекла. Дом крякнул, по стене пробежала трещина. Палки, доски, ржавое железо со стуком и грохотом падали на танк.
— Все. Накрыли! — Наташа бросилась к какому-то строению, увидела, что это сарай. Осененная внезапной радостной мыслью, вбежала внутрь.
Сарай огромный, левая половина набита сеном, правая пуста. Посредине сквозной проезд.
— Валя, сюда! Ребята, гоните сюда! — она распахнула громадные двери. Братухин сразу оценил положение: сарай выдается из ряда хозяйственных построек в сторону луга. Если поставить туда танк...
— Только вот как? — кричала Наташа. — Заметят!
— Зажигай шашку! — восторженно орал Ежиков.
В плотной дымовой завесе танк, пятясь, прошел через проезд, подался вбок, в пустую правую половину сарая, потом вперед, проткнул пушкой переднюю стенку и стал внутри. Один пристрелочный выстрел... второй...
И когда там, на другом конце села, рассеялся дым и погасли земляные всплески, стали видны в тумане робкие, тусклые языки огня: горел «тигр». Правее его вспыхнул еще один.
Танк Лимаренко тут же вынырнул из-за укрытия на улицу, крутанулся, взбурунивая землю, помчался вперед. Ежиков тоже скомандовал:
— Давай, выводи!
Бой переносился в другой конец села. Постепенно огонь вражеских орудий слабел. Немцы отступали...
