...Быстревич и Летников сидели в госпитале до ночи. Даже строгая капитан Леля, узнав, что старшина прибыл из России, не удалила припозднившихся гостей из палаты, а распорядилась, чтобы их накормили и обедом и ужином.
— Дела нашего корпуса, — рассказывал Летников, — хорошо известны уральскому народу. Ребятишки, так те даже играют в Уральский Добровольческий. Честное слово! Однако улыбаются ребята мало. Да и улыбки какие-то... так. И говорят серьезно. Когда по радио сводку Совинформбюро передают, у репродукторов на улицах толпа собирается. Мороз, иней на бровях, на усах у стариков. А они стоят, слушают... Ну, а в батальоне-то как? Кто живой из старичков?
— В батальоне, Коля, почти все новички. Твой командир, старший лейтенант Пастухов, убит, Ежиков — тоже... — ответила Наташа.
— Сколько людей положено в землю-матушку! — вздохнул усатый.
— Да, — покачал головой Летников.
— Ну, нам пора устраиваться на ночлег, — поднялся Быстревич. — Завтра домой. В батальон.
— Хватит, полежали. Я-то без малого десять месяцев, — сказал Летников.
— Счастливые — в батальон возвращаетесь, — говорила Наташа, провожая их.
Они постояли на крыльце. Сквозь деревья виднелся красный шар солнца.
— Ветер будет, — заметил Летников.
— Ну, — Быстревич с маху хлопнул по Наташиной ладони. — Пока!
— Ребята, и я с вами, — горячо заговорила Наташа. — Только достаньте надеть что-нибудь. Могилевский не выпишет меня. А я не могу больше. Тянет в батальон.
— Это же здорово! Вернемся вместе! — воскликнул Летников.
— Тише ты. Одежду мы подыщем, не волнуйся, — шепотом сказал Быстревич, только часовой у ворот...
— Ну, да что-нибудь сообразим, на то мы и солдаты.
— И я, и я, — заторопился Галиев.
— Тебе нельзя, у тебя серьезное ранение, — отрезала Наташа.
— Я сапсем здоровый. Там Берлин брать надо.
— Смотри, без тебя его не возьмут, — захохотал Быстревич. — Ну, ладно, завтра все обмозгуем.
— Прихватите на всякий случай что-нибудь и для него, — тихонько, чтобы не слышал Галиев, попросила Наташа.
План бегства был разработан.
Летников и Быстревич пришли с патефоном, расположились, как дома. Патефон заводили в фойе, чтобы больше собрать народу. Особенно нравилась раненым пластинка, на которой грустный низкий голос певца спрашивал:
Другие песни были или очень тоскливые или непонятные — на польском и немецком языках.
— Ну их к черту, — сказал Быстревич. — Может, те песни фашистские, может, в них над нами, русскими, смеются, а мы, как дураки, слушать будем. Крути снова «Марошку».
Коля ставил «Марошку». Угощал слушателей махоркой.
— С Урала, братцы, вез.
— Ну?
— А откуда? Поточнее... Баба моя на Урале живет. В Кыштыме, Челябинской области. Слыхал, поди?
— Слышь, расскажи-ка, что там и как, дома-то?
Летников рассказывал.
Говорить солдату о Родине, где много месяцев лечился в госпитале, очень приятно. А рассказывать о ней фронтовикам, раненым, среди которых и земляков немало, это уже настоящая радость: слушают тебя, слово боятся проронить и патефон остановили. И сам ты заново, еще острее переживаешь встречу с родными, знакомыми.
— Хорошо на Родине, да только прежде, чем вернуться туда, нужно солдату мир добыть, — заключил Летников. Он так увлекся, что Наташа уже волновалась: если Коля застрянет надолго, если заставит себя ждать, тогда все рухнет. Их хватятся, ведь скоро обед...
Быстревич тем временем подошел к курносой девушке, стоявшей на часах у ворот.
— Скажите, вам обязательно стоять у ворот? А зайти патефон послушать нельзя? Ворота ведь все равно на замке.
— А если раненых привезут?
— Так шофер посигналит!
И они идут слушать патефон.
А в это время Наташа и Галиев, одетые в списанное солдатское обмундирование, неведомо где добытое Быстревичем и Летниковым, прячутся за тумбами узорчатой железной ограды госпиталя, ждут их.
— Пошли, — решительно говорит Наташа, — иначе мы пропали. Надо хоть отойти подальше.
Она ковыляет с палочкой. Галиев, тревожно озираясь, поддерживает ее под руку. Свернув в переулок, они скрываются в глубокой каменной нише дворового перехода.
Вскоре мимо них пробегают Быстревич и Летников.
— Мы здесь! — кричит им Наташа. Они подходят. — Ну как? — спрашивает она.
— Разрешите доложить? — Смешно щелкает тяжелыми каблуками кирзовых сапог Николай Летников. — Патефон крутится, орет «Марошку».
А Быстревич, схватившись за голову, в отчаянии качается из стороны в сторону.
— Господи, на кого ты похожа? — стонет он.
Наташа в огромных, с широкими голенищами сапогах, в выцветших, с заплатками на коленях галифе, красной кожаной куртке, такой короткой, что из-под нее на добрых две ладони выглядывает гимнастерка.
— Смешно, конечно, — говорит Наташа, сдвигая огромную пилотку на затылок. — А что делать? Вот если бы на ноги что-нибудь поудобнее.
Абикен тоже смешон — на нем все большое. Но он уже привык к тому, что обмундирования на его рост в армии нет.
