На изучение роли армейского капитана Вэньгэ было отведено пять дней. Ее поселили в примыкающей к отдельным апартаментам Цзян Цин комнате и лишили всяких контактов с остальными членами труппы. Каждое утро в пять часов Цзян Цин собственноручно будила ее, окунала в лед, чтобы обострить ее умственные способности, и отправляла в сад на пробежку. На завтрак, помимо обычной рисовой каши и маринованной репы, ей полагались яйца, соевое молоко и суп вонтон[37]. После этого ее отводили в секретное помещение на территории штаба Центрального гарнизонного корпуса, к востоку от озера, где до полудня ее обучали мужским балетным па. В обед ей подавали дополнительную миску риса и требовали, чтобы она съела ее целиком. На полуденный сон отводилось на полчаса больше обычного, и от нее требовали, чтобы она использовала его по назначению. Это было связано с тем, что после обеда вместо привычных трех у нее было пять часов репетиций, а после ужина, когда обычно ее отпускали на учебу, два часа она занималась строевым шагом, стрельбой из винтовки и боевыми искусствами: для такого напряженного режима ей нужно было хорошо питаться и отдыхать. Цзян Цин приспособила эти тренировки к идеалу Лэй Фэна[38]: «взобраться на гору ножей и пересечь моря пламени, растереть тело в порошок, а кости раздробить в прах». Вэньгэ беспрекословно подчинялась. В конце дня ее наградой была полная ванна горячей воды, к которой прилагался дополнительный кусок мыла. Мыло было жасминовым, и Цзян Цин настояла, чтобы перед сном Вэньгэ приходила к ней в комнату, благоухая этим ароматом.
– Присаживайся в большое кресло, – говорила Цзян Цин, и после долгих уговоров Вэньгэ соглашалась.
– Ты устала? – спрашивала Цзян Цин.
– Не очень, – лгала Вэньгэ.
– Чушь, – отвечала Цзян Цин, – ты танцуешь уже десять часов.
Она приказывала принести таз с теплой соленой водой, сама становилась на колени перед Вэньгэ и опускала ее ноги в таз. Пока ступни Вэньгэ отмокали, она натирала ей тигровым бальзамом бедра и икры. Затем она накрывала свои бедра полотенцем и клала на него мокрые ноги Вэньгэ. Она их тщательно вытирала, обрезала сломанные ногти, накладывала повязки на пальцы и смачивала кожу розовой водой.
– Моя дорогая Вэньгэ, – говорила Цзян Цин, пытаясь успокоить ее, – неужели ты думаешь, что я считаю себя выше этого?
По окончании процедуры она надевала на ноги Вэньгэ свежие носки и пододвигала переносной радиатор, чтобы прогнать холод. Потом они обе сидели, положив ноги на табуреты, пили отвар лотоса и смотрели запрещенные фильмы о балете: Фонтейн, Уланову, Плисецкую, Алонсо, Киркланд, Нуреева, Барышникова.
Когда фильм заканчивался и они исчерпывали свои критические замечания по поводу состояния балета в современном мире, Цзян Цин заказывала второй чайник, что служило сигналом, что настала очередь критиковать Вэньгэ.
– Я боюсь, – говорила Цзян Цин, – что мне не хватает командирского голоса. Я вижу, что мои указания не всегда до тебя доходят. Я хочу разжечь тебя, вызвать необходимую бурю, но в то же время боюсь подавить тебя, отчего в результате дохожу до полумер. Это моя ошибка. Совершая ее, я отстаю от уровня Сунь Шань. Я могу только надеяться, что слова, сказанные здесь, наедине, принесут успех там, где мои прежние повеления оказались бесполезны.
Ожидалось, что талантливыми будут все танцоры Центрального балета. Неписаным стандартом был «талант на восемь доу»[39]. В случае Вэньгэ, как ни странно, талант сопровождался высокой способностью к концентрации и спокойным самообладанием. Она развила в себе чувство достоинства и ответственности и не проявляла темперамент. В любое время она была серьезна, собрана и полностью поглощена работой. В своей технике она успешно разбивала и покоряла иностранные условности. Она освоила все классические движения, не позволив им поработить себя. Конечности ее были прекрасно натренированы. Своды стоп – высоки. Вытягивала ноги она легко и без видимого усилия. Ее спина была достаточно гибкой, чтобы она могла прогибаться назад к полу десять, двадцать, тридцать раз подряд, не шатаясь и не теряя формы.
Короче говоря, она была как спелая дыня. Поэтому Цзян Цин не удивилась тому, что Вэньгэ с легкостью подхватила движения армейского капитана. Для танцовщицы эти шаги требовали другой точности, основанной на командах и приветствиях, языке военных парадов. К чести Вэньгэ, она рано поняла, что задача заключается не в том, чтобы компенсировать мнимую нехватку сил, пересиливая себя; наоборот, она должна была открыть в себе новый вид силы, ограничивая себя. Для этого она ограничила свои наклоны. Выпрямила конечности. Отказалась от соблазна показать носок, вытянуть ногу, до конца прогнуть спину. Вместо того чтобы выходить за рамки, она отступала назад, внутри собирала энергию к своему центру; когда поступал сигнал, оттуда эта энергия вырывалась в нужные формы.