Сонливость, охватившая комнату, тут же рассеялась, и все пришло в движение. Трэй, Санни и Роло пошли впереди, сопровождая крестьян к сцене. Айрис и Кит шли сзади. С этой позиции Айрис наблюдала, как крестьяне выходят на лестницу, поворачивают налево через аванзал и проходят за кулисы справа от сцены. К тому времени, когда Айрис туда добралась, Трэй, Санни и Роло обезвредили еще двух сотрудников театра (помощника режиссера Джерри и подсобного рабочего) и оставили их связанными под столом с реквизитом. Вирджиния де Курси, актриса, игравшая роль Кристины, заметила стычку из-за противоположной кулисы. Она издала крик, который оказался достаточно громким, чтобы его услышали в зрительном зале, а актеры на сцене отказались от своих реплик и бросились в закулисные комнаты на другой стороне театра. Айрис жестом приказала Трэю пойти к ней; зажав рот рукой, она дала ему понять, чтобы он не возвращался, пока не разберется должным образом с Вирджинией де Курси – трехкратной победительницей премии «Ивнинг Стандард» и дочерью командора ордена Британской империи Фрэнсиса де Курси.
Айрис направила крестьян в коридор за кулисами, откуда они должны были выйти через заднюю дверь. Оставив их ожидать там, она перешла за левую кулису и заняла позицию между центральными декорациями. Оператор шел с ней, снимая из-за ее плеча.
Декорации кухни заполняли всю сцену: современные встроенные шкафы со стиральной машиной и сушилкой, электрическая плита и кухонная машина Kenwood Chef, занимающая почетное место на белой столешнице. Ее мать стояла в самом подходящем месте, между раковиной и столом, и была одета почти так же, как и вне сцены – в униформу поколения предателей: блуза с жемчугом и облегающая юбка до колен. Эрик Хамфрис был в черно-белой ливрее, какие носят до сих пор официанты в дорогих отелях.
– Уж не должна ли я вас слушаться? – говорила мать.
– Только на этот раз, – отвечал Эрик, – для вашей же пользы! Я прошу вас!
На заднем плане крестьяне начали петь непристойную песню: сначала тихо, как будто издалека, затем – все громче.
– Сюда идут люди, вероятно за мной, – подал реплику Эрик. – А если нас тут застанут, то вы пропали!
На это Алисса произнесла:
– Я знаю наших людей и люблю их, и они меня любят. Пусть они придут сюда, и мы посмотрим!
К этому времени Алисса уже заметила ее. Айрис видела, что мать словно ощупывает ее взглядом, как будто накапливая снимки, из которых она сможет сложить цельную картину. Мать позволила себе как следует рассмотреть ее, только когда это позволила пьеса: Эрик опустился перед ней на колени, она положила руки ему на голову, притянула к себе, и пока Эрик тыкался лицом ей в юбку и кричал: «Пожалуйста! Пойдемте!» – она смотрела в сторону, будто в пустоту, но на самом деле прямо в глаза Айрис.
Выбившись из быстрого темпа, которого требовал этот момент пьесы, мать застыла в таком положении на несколько тактов. Айрис не отводила взгляда. Говорили, что материнство наделяет женщину странной силой, что она никогда не возненавидит своего ребенка, какими бы ужасными ни были его проступки. Айрис подумала, что, возможно, так и есть, потому что в глазах матери она видела отвращение, разочарование и целый океан ярости, но не видела ненависти. Это наблюдение не принесло утешения.
На премьере «Трибунала Син-Сун» – в те времена – часть вечера она провела в ложе с отцом, помогая ему управляться с камерой Kodak, установленной там для записи представления. Последние репетиции прошли не очень хорошо. Новость о том, что Советский Союз вторгся в Венгрию, вызвала в театре очередной раскол между теми, кто во главе с ее матерью (сюда же относилась и Дорис) хотел, чтобы «Восточный ветер» раз и навсегда отказался от связей с партией, и теми, кто, как ее отец и Макс, хотели остаться в партии и наконец дать ей толчок в направлении маоизма. Были ужасные ссоры, дисциплина развалилась, и теперь ее отец был готов к поражению. Поэтому работа с камерой – кнопки, на которые нужно нажимать, и катушки с пленкой, которые требовалось менять, а также присутствие Айрис, которая его отвлекала, – помогала предотвратить надвигающийся ужас.
Во время третьей сцены, когда Ева в роли молодой Лисинь впервые приехала в Шанхай, он шепнул Айрис, что спектакль идет лучше, чем он ожидал. Но предупредил дочь, чтобы она не считала это мнение окончательным, ведь он не может сказать, как воспримут спектакль зрители. Такую пеструю аудиторию нельзя воспринимать как единый разум. В антракте воцарилась тишина, которую вдруг нарушили свист и недовольные крики, хотя они были единичными, этого было достаточно, чтобы сердце Айрис сжалось. Однако в ответ кто-то сказал:
– Тсс!
А кто-то воскликнул:
– Браво!
И тут раздались аплодисменты, переходящие в шквал одобрения.
Отец так сильно схватил ее за руку, что причинил боль.