Пожалуй, они даже слегка поскромничали. Чудо, что в этот вечер у меня не случилось заворота кишок от обжорства. Запив ужин, которому позавидовали бы Гаргантюа с Пантагрюэлем, доброй порцией густого красного вина, я провалилась в самый безмятежный за последнюю неделю сон.
— Фима, а вы хорошо говорите по-английски? — спросила я, когда мы спустились вниз. С минуты на минуту должно было подъехать такси. Девочки замешкались в квартире.
— Хуже, чем занимаюсь сексом, — оскалился он. — Нехорошо подсматривать.
— Случайно вышло, простите, — не стала отпираться я. — Так все неожиданно вышло. А как же репутация девочек?
— А при чем тут их репутация?
— Ну как же… Они говорили…
— Ты слушай их больше. Они еще и не такое наговорят. Репутация! Клейма негде ставить на их репутации, — зло бросил он и резко отвернулся. В стремительно короткие сроки ему удалось напялить на себя прежнюю равнодушно-благонадежную личину. Когда девочки вышли из парадного, он уже был стопроцентным охранником с неуместной семитской внешностью, но вполне русскими повадками.
Венеция была последним городом нашего маршрута и последним местом, где бы я хотела оказаться в январе. Здесь было не просто холодно. Здесь было как в насквозь мокрой одежде. Романтический город, что и говорить. Мне он показался скорее бутафорским, чем красивым. Впрочем, я готова была вручить приз зрительских симпатий тому декоратору, который все это придумал. С воображением у него все было в порядке. Венеция не была шикарной, она даже не была мало-мальски ухоженной и симпатичной. Больше всего она мне напоминала не слишком молодую даму, одетую в винтажные одежды. Она была нелепа, она отчаянно кокетничала, занавешивая руины фасадов вывесками бутиков и кофеен.
И все-таки сердце восхищенно замерло, когда, миновав шумный вестибюль вокзала, мы ступили на каменную мостовую. Здесь пахло морем, веселым пороком, здесь слышались крики чаек, плеск воды и редкие удары весел вместо шелеста шин и визга клаксонов… Здесь, несомненно, приятно было остановиться по пути из Милана и, запершись в крохотном номере, мерить купленные втридорога обновки. А потом в неприлично дорогой кофейне на Сан-Марко пачкать губы взбитыми сливками и обсуждать со спутником так и не увиденные архитектурные достопримечательности.
В Венеции мы остановились в гостинице недалеко от железнодорожного вокзала. Окна моего номера надежно защищали от сквозняков, но не от звуков электричек. У нас были отдельные номера — у девочек, у Фимы и у меня. У меня совсем маленький, из окна которого я могла наслаждаться видом помойки, точнее, вполне аккуратных мусорных контейнеров. Как и в Амстердаме, в Венеции нас никто не встречал. А я уж было настроилась лицезреть очередного парня, итальянского Колю или Витю, великолепно владеющего русским.
До конца путешествия оставалось четыре дня. Я молила Бога, чтобы он дал мне шанс прожить их без особых потрясений. Да и вообще прожить. Сейчас никакой уверенности по поводу собственного долголетия у меня не было. Стыдно признаться, но я тряслась за свою шкуру. Еще как! И потому лишний раз носа из номера не казала. Потому-то и не смогла объяснить итальянскому следователю, когда последний раз видела Анну, Марию и Ефима. Их исчезновение я обнаружила на исходе второго дня, но еще сутки надеялась, что девочки и Фима вот-вот появятся. Объяснить усталому мужику, немного похожему на его российского коллегу Лемехова, почему я тянула с обращением в органы, никак не могла. Ни одного вразумительного ответа не было у меня и на его вопросы, о том, что они делали на острове Сан-Микеле, собственно говоря, на кладбище, и почему отправились туда практически ночью?
— Это очень странно, не находите? Господин следователь удивлен, почему, совершив столь длинное совместное путешествие, вы вдруг отказываетесь давать подробные объяснения? Как вы могли три дня не видеться со своими друзьями? Возможно ли такое? — наседал на меня переводчик.
— Возможно, — отчаянно врала я, — мы поссорились. Поругались. Устали друг от друга. Господин следователь может такое допустить?
Впрочем, мне было неважно, что они там собираются допускать, а что нет. Предъявить мне им было нечего. Кроме фибрового саквояжика, найденного недалеко от места крушения катера. Стоит ли говорить, что катер взорвался?
В саквояжике помимо проездных документов на всю нашу компанию были обнаружены слегка мокрые заграничные паспорта в количестве четырех штук и около трех тысяч евро. И еще — тугой полиэтиленовый пакет с письмами. Деньги и паспорта, кроме моего, мне не отдали, а пакет вручили под расписку, предварительно отсканировав каждое из писем.
