В камере пахло дезинфекцией, пахло из унитаза, из железной раковины. Пахло даже потом. Вот он, запах неустроенности, запах заключения, тоски и воспоминаний. Чаще всего люди в таких вот условиях думают не о светлом будущем, живут не надеждами, а ожиданиями того, что будет дальше. Такая же камера, только в другом изоляторе? Такая же кровать, но уже в колонии. Решетки, колючая проволока, такие же угрюмые лица вокруг, давление блатных, режим, проверки…
– Как там… Кусков? – неожиданно спросил Туманов. – Выживет? Я не хотел его подставлять. Так машину занесло, что он оказался под выстрелами, а не я.
– Нормально, – кивнул Гуров. – Выживет. Я был у него вчера утром. Даже разговаривал.
Отвечая, Гуров думал о том, как изменился Туманов. Он помнил его в самом начале расследования и видел его теперь. И это были два разных человека. Тот самоуверенный, готовый на любой поступок по приказу своего хозяина. Человек, для которого насилие – это часть его жизни, он этим зарабатывал себе на жизнь, этим жил, это держало его на плаву в их обществе, в их уголовном мире. Он там был ценен, его там уважали, но им там и пользовались.
А сейчас… Этот неожиданный вопрос про Кускова! Еще месяц назад, когда Гуров не был знаком с Ломом, тот наверняка глазом бы не моргнул и убил бы и Кускова, и любого другого, кто был бы с ним в деле. И только потому, что это ему приказал бы Саул. А сейчас он беспокоится, что Кусков едва не погиб по его вине. Вот так сползает эта блатная шелуха с человека, кожа змеиная сползет, а под ней человеческая плоть. Ранимая, чувствительная. А в чем причина, что его подтолкнуло к таким размышлениям, к пониманию, к сочувствию? Да очень простая вещь – цена собственной жизни, цена предательства. Он понял, что его никто и никогда не ценил, за человека, за личность не считал. Его использовали, а когда он стал не нужен, его решили убить. Убрать, как ненужного свидетеля, отбросить, как расходный материал. Вот на этом и кончаются все разговоры о мифическим братстве, понятиях и воровских законах. Тот мир, в котором Лом жил до сих пор, повернулся к нему со злобным оскалом и едва не убил. И только тогда включилось понимание, что ничего нового и неожиданного не произошло. Ты просто не думал о том, что в том мире, в котором ты жил и который уважал, оказывается, так поступали всегда и со всеми. И ты, Лом, наверняка убивал тех, кого тебе приказывали паханы. Убивал и не задумывался, что вся их вина была точно такой же, как и твоя сейчас. Они в какое-то время стали не нужны, они стали опасными свидетелями грязных дел этих самых паханов. Кто-то не успел понять, что уголовный мир живет не по этим красивым романтическим законам, а совсем по другим, по законам зверей. Не успел и умер. А кто-то успел. Вот Туманов успел, например, это понять. И теперь нет покоя в его душе. Нет покоя, нет смысла жизни, нет вообще ничего. Так вот рушатся надежды, мечты, идеалы и песчаные замки.
– А Саул живой? – снова спросил Туманов. – Живым взяли или успел копыта откинуть?
– Ну почему же копыта. – Гуров с деланым равнодушием пожал плечами. – Взяли, все как положено. Вот, правда, водитель его не выжил, но тут уж, извини, вы нам с Кусковым дороже были. А когда такая стрельба поднимается, сам понимаешь, там уж выбирать приходится.
– Не понимаю, – покачал головой Туманов. – Мы для вас равны. Одинаково нас ненавидеть должны, а вы выбираете.
Гуров посмотрел в лицо мужчины и подумал, что этот бесшабашный, наглый и на все способный человек, которому было всего тридцать два года, вдруг стал говорить да и выглядеть как глубокий старик. Помрачнел, глубокие горькие морщины. Даже вроде как седина появилась в волосах. А может, решил Гуров, правду говорят: для того чтобы родиться, надо сначала умереть? И что, Туманов переродился заново? Он стал другим человеком? Наверное, еще не стал. Наверное, сейчас как раз и идет этот процесс. Процесс рождения нового человека из старой оболочки? Или другой процесс: он еще умирает, в нем все старое умирает. А можно такое пережить, все ли переживают?
– Глупый вопрос я тебе задам, Сергей, – предложил Гуров. – Ты в бога веришь?
– Да что-то как-то не задумывался серьезно. Нет, не верю. И не потому, что противится во мне что-то вере, а потому, что с молодости, с детства помню эти купола, выколотые на телах нашей братвы, эти слова… Относился как к обычному лагерному трепу. А сейчас вот вы спросили, и я подумал. А если все правда, а если есть бог на свете, то он что же, все видит и все понимает, что творится? Смотрит и ничего не делает. Ведь про бога говорят, что он все может. Если говорят, что нельзя убивать, воровать, еще там что-то нельзя по каким-то там заповедям, то чего же бог одним разом всех не накажет за это или не прекратит все это по щелчку? Ему же легко!
