Мама делает вид, что вчера ничего ужасного на ее глазах не произошло, и с вполне правдоподобной улыбкой на лице готовит для отца завтрак, пока я тормошу Полину за плечо и прошу перевернуться ко мне лицом, чтобы помочь ей выпить лекарство и сделать хотя бы парочку глотков чая.
У Полины снова температура и она жалуется на боль в горле.
"Ангина", — заключила ранее мама и принялась составлять младшей дочери почасовую схему приема лекарств и полоскания горла, пока они с папой будут на работе, а я в школе.
— Полин, выпей это, — вкладываю ей в ладонь таблетку жаропонижающего.
— Спасибо, — невнятно бормочет, а я кусаю губы, не зная, как перейти к другой важной для меня теме. Не могу я в школу уйти и не поинтересоваться. — Полин?
— М? — делает глоток чая и плюхается обратно на подушку.
— Можно я у тебя спрошу кое-что? Только обещай не беситься.
— Уже бесишь. Чего тебе?
— Ты… ты зачем вчера ему звонила?
— Кому?
— Ты знаешь кому.
Глаза Полины друг резко расширяются и так же резко превращаются в две щелочки:
— Ты откуда знаешь?
— Знаю, — мягко вздыхаю, укрывая ее одеялом.
— Замутила все-таки с ним? — фыркает в отвращении и переворачивается ко мне спиной. — Ну, удачи.
— Полин?
— Отвали, систер. Серьезно. Вот сейчас вообще не лезь ко мне.
— Да что с тобой происходит? — шепчу, поглядывая на приоткрытую дверь. — Зачем ты звонила Максу?
— Максу? — цинично усмехается и поворачивает голову ко мне. — Так он больше не урод, не козел и не последняя тварь? Теперь он — Макс? Ха. Ха-ха.
— Я никогда не называла его тварью.
— Серье-е-езно? Ну ты и дура.
— Для чего ты звонила ему?
— У него и спроси, — кричит внезапно и с головой накрывается одеялом.
Вот и поговорили.
Уже сбегаю по ступеням лестничной клетки, когда вдруг звонит Зоя, коротко и ясно заявляет, что сегодня она идет в школу одна и вешает трубку.
— И что это было? — бормочу себе под нос и еще минуту точно смотрю на дисплей телефона, пребывая в смешанных чувствах.
А потом все вдруг становится ясным, как белый день.
За углом дома, куда видимость из окон моей квартиры уже не доходит, припаркован мопед с красной отшелушивающейся краской, а на нем сидит Яроцкий и при виде меня сверкает самодовольной ухмылочкой, будто опять где-то нашкодил, но в этот раз удалось выйти чистым из воды.
— Привет, — протягивает мне шлем, пока я заставляю ноги ожить и двигаться дальше. Не стоять на месте, как в землю вкопанной, а еще не испытывать всей той неловкости, которая так и рвется наружу.
"Веди себя, как ни в чем не бывало".
— Надевай, — трясет шлемом.
— До школы три минуты на твоем мопеде.
— Ну и отлично, — расслабленно ухмыляется. — Шлем.
Задумываюсь. И вдруг доходит.
— Так это ты Зое позвонил? — Принимаю шлем.
— Какой Зое?
— Не придуривайся. Это ты ей сказал, чтобы в школу без меня шла?
С невинным видом пожимает плечами:
— Может быть.
Хочется задать самый глупый в данной ситуации вопрос "Зачем?", но сдерживаюсь. И так понятно зачем, но моя неуверенность все еще слишком сильно жужжит в груди. Все еще нашептывает о том, что Яроцкому не могла понравиться такая, как я. Только не после Вероники. И не после войны, что между нами была.
Собираюсь просто кивнуть и молча сесть на мопед, как замечаю свежую ссадину на левой скуле Макса и неосознанно протягиваю руку к его лицу. Тот мягко ловит меня за запястье и слегка отшатывается.
— Все в порядке, — больше не улыбается.
— Откуда это? — смотрю на него напряженно. — Ты же не…
— Все в порядке, Лиза, — настойчиво. Держит меня за руку и мягко притягивает к себе, обхватывая второй рукой за талию.
— А у тебя? — будто в глазах моих ответ отыскать пытается.
Неловко прочищаю горло и отвожу взгляд.
— Да… да, все хорошо.
— Как мама? Шок прошел? — улыбается.
— В порядке. Сказала, мне конец, если снова увидит нас рядом. Собирается Нине Эдуардовне звонить с просьбой, чтобы она нас рассадила.
— А ты?
— Что я? — смотрю в улыбающиеся глаза Макса и вновь испытываю это: запредельный трепет и опасение.
— Ты ведь не хочешь, чтобы нас рассаживали?
— Нет, — отвечаю тихо спустя паузу. И все еще поглядываю на ссадину на его лице.
"Во что ты опять вчера ввязался, Яроцкий?"
Одевает шлем мне на голову и кивает назад.
— Учиться едем, или как?
Этот день был не просто одним из сумасшедших дней в школе. Этот день я заслуженно могу назвать самым сумасшедшим, самым сумбурным, а также удивительным днем из всех, что со мной случались. И причина лишь в нем — в Максе. В его поведении, в его взглядах, в его жестах и словах. С самых школьных ворот, когда он помог мне слезть с мопеда и забросил мой рюкзак к себе на плечо, а второй рукой обнял меня, собственнически прижав к себе, что-то внутри меня больно затрещало, раскололось надвое. Я никогда не была особо суеверной и во всякие дурные предчувствия не верила, просто гнала прочь, но с сегодняшнего утра оно меня не покидает — стоит подумать о том, чем могут закончиться наши отношения (которые таковыми никто еще не обозначил), в груди, будто петарда взрывается, страшно становится.
